"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 522

Царица!

Моя рука еще дрожит, и я едва могу писать эти строки. Но у меня нет выхода; только написав, я могу успокоиться и расставить все по местам. Следует ли мне рассказать тебе все сразу, с конца, или по порядку? По порядку, я думаю. Чтобы восстановить порядок, нужно установить порядок.

Так вот. Был прекрасный летний вечер вроде тех, какие у нас дома бывают практически всегда. Отшумели Ludi Apollinares, прошло празднование дней божественного Юлия, толпы схлынули, и город стал возвращаться к нормальному, повседневному ритму жизни. С окончанием праздника всегда чувствуется некое облегчение, вот и теперь и владельцы лавок, и обычные люди пребывали в приподнятом настроении. Болтались по улицам, заходили в таверны, прогуливались у реки или в общественных садах. Когда мы с Цезарионом поднялись по ступенькам к нашему жилью, расположенному на третьем этаже, я чувствовал себя немного виноватым из-за того, что лишал мальчика тех развлечений, какими его манит улица. Но поскольку я обещал оберегать твоего драгоценного сына от всего сомнительного, мы послушно потащились наверх, где нас ждали лишь среднего качества вино, перезрелые фрукты и скучные книги. Снаружи было довольно светло, а в комнатах уже темнело, и я зажег три масляные лампы, включая лампу Секста (странно, как запоминаются эти подробности), и настроился на тихий, спокойный вечер. Мне нужно было свериться с несколькими медицинскими трактатами, а Цезарион собирался практиковаться в латинских склонениях. Это такое же развлечение, как прогулка по кладбищу, а по правде, так и меньшее, поскольку на встречу с духами рассчитывать не приходилось.

И вот, когда мы сидели там в полумраке, я услышал стук в дверь и небрежно сказал: «Войдите».

Когда живешь в таком человеческом муравейнике, поневоле знакомишься с соседями, так что я хорошо знал мясника Гая, пекаря Мака и Зевсу ведомо скольких еще. Но когда я поднял голову и увидел входящего — чуть не обратился в камень.

То был Октавиан.

Я узнал его сразу. Кто еще мог выглядеть, как все его статуи? Точнее — подобно статуям, ибо ваятели всегда идеализируют черты человека, а подлинный облик отличается от идеала. Хотя, должен признать, что он красив, и скульпторам удалось передать его индивидуальные черты — маленькие, низко посаженные уши и треугольное лицо. Вот так я его узнал.

Я не мог вымолвить ни слова — что, как ты знаешь, мне несвойственно.

«Добрый вечер, Олимпий» — сказал он, совсем лишив меня дара речи.

Потом он повернулся к уставившемуся на него Цезариону и лишь кивнул, не назвав никак, а комнату обвел презрительным взглядом, как бы говоря: ну, и что вам дала ваша нелепая маскировка?

И эти глаза… прозрачные, серовато-голубые, совершенно лишенные эмоций. Я никогда ни у кого не видел таких глаз, даже у мертвых солдат! Даже их взгляды не обладают такой пустотой, за которой, однако, кроется удивительная наблюдательность.

«Добрый вечер, триумвир, — услышал я невесть откуда взявшиеся собственные слова. — Действительно, славный вечер, не так ли? Что привело тебя сюда? Я думал, у тебя дела в Иллирии».

Достаточно ли спокойно я говорил? Я надеялся не уступить ему в выдержке и, может быть, пробить брешь в его невозмутимости. Пусть не думает, что его появление для меня полная неожиданность.

«Тебе было трудно нас найти?»

«Ничуть». — Он изобразил улыбку.

«Что ж, говорят, твоя шпионская система хороша. Я полагаю, она нужна тебе — так много врагов».

Цезарион поднялся на ноги. Мне приятно сообщить, что ростом он почти с «сына бога». Но ведь он тоже сын бога. Ох уж эта компания небожителей!

Октавиан повернулся к нему с той же фальшивой улыбкой.

«Добро пожаловать в Рим, царевич, — сказал он. — Прошло немало времени — лет девять или десять, пожалуй, — с тех пор, как я видел тебя. Тебе следовало известить меня, чтобы я принял тебя официально».

«Мы не хотели беспокоить тебя, триумвир, поскольку ты сражался с врагами Рима, — промолвил в ответ Цезарион, поразив меня тем, как быстро он нашелся. — Это означало бы навязываться».

«Вздор! — воскликнул Октавиан. — Такими мыслями ты оскорбляешь меня».

«Никакого оскорбления в моих словах нет, триумвир», — возразил Цезарион.

Они уставились друг на друга с нескрываемым любопытством.

Наконец Октавиан нарушил молчание.

«Но ты все же оскорбил меня тем, что тайком прибыл в мой город, используя мое родовое имя. А также утверждением, будто ты сын моего отца».

Он вперил взгляд в медальон с эмблемой Цезаря, который был отчетливо виден на шее мальчика.

«Рим — не твой город, и сам Цезарь разрешил мне использовать его имя. Кроме того, он тебе не отец, а лишь двоюродный дядя», — ответил Цезарион.

«Двоюродный дядя по рождению, отец по усыновлению, — указал Октавиан. — По крайней мере, в наших жилах одна кровь — кровь Юлиев. Чего не скажешь о тебе. Все знают, что ты бастард, родившийся от неизвестного отца. Если царица говорила иначе, она оказала тебе дурную услугу».

«Теперь ты оскорбляешь мою мать! — яростно вскричал Цезарион. — Она никогда не лжет».

«Она солгала Цезарю, притворившись, будто носит его ребенка. Все знали, что он не способен стать отцом».

«Прошу прощения, триумвир, — вмешался я, — но как врач, я должен не согласиться с тобой. У Цезаря была дочь Юлия».

«Да, родившаяся за тридцать лет до этого… мальчика».

«И что это доказывает? Может быть, его жены страдали бесплодием?»

«Все три?»

«У Корнелии была Юлия, а что касается двух остальных — с Помпеей он развелся по подозрению в измене, а Кальпурния практически не жила с ним вместе. — Уж в таких делах я, разумеется, разбирался получше Октавиана. — Кроме того, не нужно выставлять Цезаря простаком, которого легко провести. Уж он-то знал, где был, когда…»

Я осекся, потому что стеснялся говорить такие вещи в присутствии мальчика!

Октавиан фыркнул. Его тонкие ноздри слегка затрепетали.

«Я приказываю тебе перестать использовать имя Цезаря, — произнес он холодно. — Ты не имеешь никакого юридического права на него».

«Тогда почему же ты восемь лет назад именно под этим именем признал меня соправителем моей матери?» — спросил Цезарион, обнаружив юридические познания.

На миг ему удалось поколебать Октавиана.

«Это сделал не я, но триумвиры Антоний и Лепид. Они настояли на этом, как на уступке царице Египта, чтобы предотвратить отправку ее кораблей в Азию, на помощь убийцам».

«Вот теперь ты действительно оскорбляешь мою мать! Как будто она стала бы оказывать помощь Кассию и Бруту! Нет, ты признал меня под этим именем, поскольку знал, что это правда. Но теперь ты стремишься перечеркнуть все и узурпировать мое наследие».

Октавиан, казалось, становился спокойнее, тогда как Цезарион, напротив, все сильнее горячился.

«Значит, ты признаешь это: ты намереваешься присвоить свое воображаемое римское наследие и ниспровергнуть римский закон! Для таких, как ты, есть достойные имена — самозванцы, узурпаторы и мятежники. По закону Рима я — сын Цезаря, и я наследую его имя и состояние. Только захватив Рим и уничтожив его сенат и судей, ты можешь сместить меня».

Мне показалось, он хотел сказать «низложить», но вовремя вспомнил, что это относится к царям, и спохватился.

«Это ты извращаешь закон и лишаешь меня того, что принадлежит мне по праву», — не унимался Цезарион.

Его стойкость вызывала у меня невольную гордость.

«Довольно! — Октавиан почти повысил голос. — Возвращайся в Египет. Скажи царице, чтобы она оставила пустые мечты о покорении Рима и освободила порабощенного ею триумвира Антония. Она одержима мечтой об империи, но здесь ей не править! И ты не сын Цезаря! Скажи все это и предупреди ее, чтобы держалась подальше от моей страны. Никогда больше не оскорбляй меня, являясь сюда таким образом! — Он огляделся по сторонам, глаза его сузились. — Что за жалкий маскарад!»

«Это твоя страна? — спросил Цезарион. — А я думал, что триумвир Антоний тоже может считать ее своим домом».

«Когда он будет готов расстаться со своей восточной жизнью, со своими наложницами, евнухами и пьяными оргиями, когда он захочет вновь стать римлянином, пусть возвращается».

«Боюсь, ты стал жертвой тобой же распускаемых слухов, триумвир, — сказал я. — Ведь это ты придумал наложниц, евнухов и оргии. Приезжай, погости у нас, и ты собственными глазами увидишь, какую жизнь ведет Антоний».

«Никогда!»

Он выглядел так, точно его пригласили в змеиное гнездо.

«Ты боишься, что восточная царица околдует тебя?»

Я не удержался от того, чтобы подколоть его, хотя дело было далеко не шуточное. Его выдумки получили самое широкое хождение.

«Проделать такое со мной не под силу даже ей, — заявил он. — А теперь убирайтесь. Я должен вернуться в Иллирию и не хочу, чтобы вы оставались здесь».

«Значит, ты оказал нам честь, проделав путь от границы ради этого неофициального визита? — осведомился я. — Такое длинное путешествие — ради такого короткого разговора!»

«Я сказал то, что нужно было сказать, и увидел то, что нужно было увидеть», — молвил он и повернулся, собравшись уйти.

«И твое путешествие, занявшее гораздо больше времени, оправдало себя? Ты получил ответы нас свои вопросы?» — полюбопытствовал Цезарион.

«Vale, — сказал Октавиан. — Прощай. Я не горю желанием увидеть тебя снова».

Он перешагнул порог и исчез, словно растворился. Я подошел к двери и выглянул ему вслед, но увидел лишь темноту коридора.

«О боги! — воскликнул Цезарион, сам побледневший как призрак. — Не привиделось ли нам это?»

«Если и так, ты вел себя достойно и не оплошал перед этим „привидением“, — заверил его я. — Сам Цезарь не справился бы лучше. Ты показал себя истинным его сыном».

Именно так все и было — менее часа тому назад.