"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 558

Антилл отправился в Александрию, где ему предстояло жить со сводными братьями и сестрой. Я надеялась, что дети хорошо примут мальчика, ведь ему не так-то легко оторваться от единственного дома, который он знал, и попасть в новое незнакомое место, причем без отца или матери, которые могли бы облегчить привыкание. В письмах я просила близнецов и Цезариона отнестись к нему как можно более дружелюбно.

Перед отъездом из Афин подвластные цари поклялись в верности Антонию — в пику той торжественной присяге, что в Италии принесли Октавиану. Однако Антоний дополнил ритуал: он тоже поклялся перед своими союзниками, что будет сражаться до победного конца, не соглашаясь на примирение. Во время пребывания в Афинах Ирод тайком внушал Антонию то, что сам, видимо, считал великой хитростью: советовал убить меня и аннексировать Египет. Он считал это лучшим выходом из всех затруднений, позволяющим заткнуть рот недоброжелателям и примирить соперничающие партии внутри нашего лагеря.

Ясно, что при таком подходе Ирода нельзя было допускать к прямому участию в нашей кампании, однако применение ему мы все же нашли. Мне удалось ввязать его в войну с царем Набатеи, разразившуюся из-за битумных податей.

Располагая значительными денежными средствами, да еще и возможностью чеканки монеты (в ведении Антония находились даже некоторые монетные дворы в Италии), мы подкупали влиятельных людей в Риме, в то время как Октавиан был вынужден, напротив, изыскивать средства и обирать всех, кого возможно. Это делало нас популярными; во всяком случае, пока.

В целом все, кажется, складывалось благоприятно. Создавалось впечатление, что с наступлением первого месяца нового года, января, названного так в честь Януса, двуликий бог обратил свой благосклонный взор на наше ничем не омраченное будущее. Мы имели горы денег, огромную армию и внушительный флот, беспрерывное снабжение из обладавшего неограниченными продовольственными запасами Египта, и нас возглавлял лучший военачальник мира.

Значит ли это, что я пребывала на вершине счастья? Когда мы более счастливы: когда уже обладаем всем, что нам дорого, или когда протягиваем руки к желаемому с надеждой и верой, что оно станет нашим? Мне кажется, для меня счастье было полнее, когда предмет мечтаний находился рядом, поблизости, в пределах видения. А ожидание — не более чем пикантная приправа к предвкушению счастья.

Когда я думаю о той зиме, мне прежде всего вспоминается сопровождавший нас днем и ночью красный цвет. И наша трапезная, и наша спальня были выдержаны в глубоких, тревожных красных тонах, а пол зала аудиенций выложен пурпурно-красным порфиром. Из-за ненастья в жаровнях постоянно тлели красные уголья, горели багровые факелы. У меня было несколько теплых шерстяных платьев разных оттенков ярко-алого цвета. Я выбирала одно из них и чувствовала, что мне становилось теплее. Антоний тоже носил туники и теплые накидки красноватого цвета, но не яркого, а тускло-ржавого. Даже солнце в те дни — если оно вообще появлялось — посылало сквозь окна косые рубиновые лучи. Мы открыли для себя изысканное местное вино: густое, темное, почти черное, — но все-таки отливавшее красным. Иногда по вечерам мы выпивали его столько, что наши головы шли кругом. Тогда мы осторожно ставили чаши на маленький столик и отправлялись в постель, дабы предаться тем чувствам, которые вино, в разумных количествах, усиливает и обостряет.

О, долгие ночи в Патре, полные поцелуев, объятий, ласк! После Пергама Антоний забросил безудержное обжорство и пьянство. Он снова стал прежним, каким был много лет назад. Упражнения расправились с вялостью и лишним весом, мышцы вновь стали крепкими, живот плоским, руки и плечи налились силой. Вернулся молодой Антоний, тот великолепный солдат, что когда-то восхищал Цезаря. Тот, кого я полюбила в Тарсе, воротился ко мне в великолепии и славе.

Лежа в постели под одеялом, я не раз спрашивала себя, почему он явился в ту давнюю ночь к моей двери. Все эти «а помнишь», «а тогда», «а там» — обычные воспоминания любящих — вошли в обычай и у нас. Я начинала понимать стариков, так склонных воскрешать в памяти былые дни любви. И всякий раз истомленный ласками Антоний полусонно отвечал на мой вопрос:

— Потому что я не мог не прийти.

Вопрос и ответ всегда звучали одинаково:

— Почему?

— Потому что я не мог не прийти.

Я снова склонялась к нему и припадала к губам, держа его лицо в ладонях, чувствуя твердость скул, обводя пальцами глазницы, целуя закрытые глаза. Он что-то бормотал, тянулся ко мне, клал руку мне на затылок и сначала ласково поглаживал волосы, а потом, когда сон, изгнанный силой вновь пробудившегося неистового желания, отлетал от него, с силой притягивал меня к себе. Мы снова забывали обо всем, желая и ища друг друга, пытаясь познать друг друга по-новому. Правда, ничего нового мы не могли придумать — может быть, оно и к лучшему, потому что свершившееся стало бы прошлым, а желаемое обращено в будущее.

Я никогда не уставала от него, от его плоти. Наша близость была не только телесной, однако она не отделялась от телесных ощущений. Плоть — это мы, через нее мы воспринимали и понимали друг друга. Возможно, боги выше этого, но в своем милосердии они одарили нас способностью к земным радостям, и мы предавались им в полной и высшей мере. Я любила Антония в его земном воплощении — о Исида, как я его любила!

— Интересно, — спросила я Антония как-то в полночь, когда мы лежали друг у друга в объятиях, — что бы мы делали друг без друга?

Моя голова покоилась у него на груди, и я впитывала его тепло, прислушиваясь к едва слышному биению сердца.

— Ты была бы великой вдовствующей царицей Египта, а я — соратником Октавиана, порой сожалеющим об уходе Цезаря, но осознающим, что прошлое ушло безвозвратно. Никому не дано повторить себя, прожить жизнь дважды. То была бы совсем другая жизнь, хотя, безусловно, достойная.

— Но чего-то лишенная.

Он поцеловал меня в макушку.

— О, да. Очень многого лишенная. Даже странно, как столь достойной жизни может так остро чего-то недоставать.

— Но мы вместе, и сейчас… мы пытаемся создать новый мир. Как ты думаешь, Цезарь одобрил бы нас?

Антоний задумался, да так надолго, что я почти решила, что он уснул. Однако он ответил:

— Цезарь привязан к своему времени, а теперь настало другое. Время ушло вперед, оставив его позади.

Как ранили эти слова. Как больно слышать, что Цезарь не вечен, что он пленник прошлого.

— Думаю, — продолжил Антоний, — он сказал бы нам так: «Добивайтесь исполнения своей мечты, но будьте внимательны к деталям: без них мечта никогда не воплотится в жизнь». Точно так же, как я, — он прижал меня к себе, — не смог бы заниматься с тобой любовью без тела, а солдаты не могут маршировать без сапог. Необходимо помнить о сапогах, о мелочах, о деталях.

— Да, сапоги…

Он навалился на меня всем телом, и я поняла, что ему уже не до сна. Мне, впрочем, тоже.

— Не могу отделаться от чувства вины, — сказала я. — Слишком хорошо я провожу время. Мне бы мучиться и терзаться ожиданием, а я вовсю наслаждаюсь. Мне подарили время, способность мыслить, возможность быть с тобой.

Я пробежала рукой по его волосам, густым, упругим и шелковистым.

Он распахнул мое ночное одеяние и стал целовать мою шею, плечи, верхнюю часть груди.

— Тогда хватит разговоров — будем наслаждаться этими дарами.

Да, боги даровали нам передышку, островок блаженства, вырванный из времени. Прошел январь, за ним половина февраля. Несмотря на штормовой сезон, новости из Рима, хоть и с задержкой, до нас добирались. Октавиан продолжал собирать силы, не прекращая упорной борьбы за умы и сердца римлян.

Как уже упоминалось, в Риме у нас оставались сторонники: древний аристократический род Антония и его заслуги на поприще служения отечеству не были забыты. Кроме того, мои деньги помогали напомнить гражданам о существовании другой власти, помимо власти Октавиана и его приспешников. Однако для Октавиана это тоже не было тайной, и он понимал, что, перед тем как покидать столицу, необходимо проделать огромную работу.