"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 609

Эпафродит накрыл мою руку своей.

— Мне невыносимо слышать, когда ты говоришь вот так. Словно ты уверена в худшем и смирилась с тем, что все потеряно.

— Надеясь на лучшее, мы должны готовиться к худшему. Я ни на мгновение не забываю, что если, например, Октавиан погибнет в сражении — от попадания случайной стрелы, — в тот же миг все изменится. Рим будет обезглавлен, Антоний останется единственным вождем, и все наши приготовления покажутся смехотворными. Но… допуская такую возможность, я не могу рассчитывать на нее.

— Я принес кое-что еще, — сказал он, поставив вторую сумку. — Оставлю тебе вот это — из Писания моего народа.

— Выходит, в вашем Писании предусмотрена и такая ситуация. — Я издала смешок. — Воистину, у вас замечательный народ.

— Мне показалось, что ты заинтересуешься.

— Спасибо, дорогой друг!

Я встала и взяла его за руки, думая о том, увидимся ли мы снова. Этот долгий и медленный отлив был таким мучительным! А позади оставалась широкая полоса покинутого, опустевшего берега.

Во второй половине дня я открыла вторую сумку Эпафродита, любопытствуя, что он подобрал для меня на сей раз. Это Писание называлось Кохелет, или Екклесиаст. Некоторые места в поэтической рукописи, наиболее созвучные нынешней ситуации, были подчеркнуты, но я начала читать сначала, поскольку текст показался мне целостным.

Автор стремился к знанию, богатству, удовольствиям и великим свершениям, в итоге же постиг, что все его желания — не более чем суета.

Так было с Цезарем в сенате, этого сейчас дожидаемся мы здесь, в Александрии.

Но что еще я могу делать, кроме как ждать, положившись на время и случай? Ближе к вечеру, когда солнечные лучи падали на окна косо, отчего в комнатах возникали длинные диагональные полосы света, я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой. Цезарь мертв, Цезарион бежал, мои приверженцы отосланы туда, где безопаснее, Антоний не в силах больше бороться. А я стою здесь, всматриваюсь со стен в окрестности и готовлюсь к штурму.

День кончается. Солнце клонится к закату. Октавиан приближается. Пользуясь роскошью одиночества, оплакиваю заходящее солнце.

Нет, никогда.

Екклесиаст не прав.

Антоний нашел меня сидящей в потемках. Солнце село, истаял пурпур заката, и меня окружала ночь.

— Что тут такое? — воскликнул он. — Ламп, что ли, нет? Почему сидишь в темноте?

Он выбежал из комнаты, принес лампу и посветил мне в лицо.

— С тобой все в порядке? — Антоний обеспокоенно заглянул мне в глаза.

— Да, — ответила я. — Просто присела и задумалась.

— Глубоко, видать, задумалась, если не заметила, как стемнело.

— Так, надо было поразмыслить.

И это было правдой: когда смиряешься с неизбежностью, после первого приступа сожаления и горести приходит спокойствие.

— Что тут? — Он потянулся и взял свиток, развернувшийся, как длинная лента.

— Философские стихи. Эпафродит принес вместе с отчетами казначейства.

Антоний хмыкнул, зажег еще несколько светильников и углубился в чтение.

— Странный все-таки человек этот Эпафродит, — промолвил он через некоторое время. — Цифры с одной стороны, поэзия — с другой. Но тот, кто написал это, кем бы он ни был, смотрит на жизнь неверно. — Антоний покачала головой. — Бедный.

«Это мы бедные, — хотела сказать я. — Ты не понял, что это про нас?»

Антоний снова хмыкнул.

— Знаешь, а вот на сей счет он, пожалуй, прав.

— Насчет чего?

— А вот, послушай:

Тут он говорит верно: это все, что мы можем делать.

Надо же, Антоний нашел даже в этом мрачном тексте счастливые строки. Он положил свиток, взял меня за руки и заставил встать. Мы молчали и просто стояли, прижавшись друг к другу.

Мы были вдвоем на крепостной стене, никого, кроме нас, и с нами наша любовь — истинная, глубокая и неизменная.

— Дорогая, давай последуем совету Екклесиаста и выпьем немного вина, — сказал Антоний и отпустил меня, чтобы взять кувшин и чаши.

— Чтобы возвеселилось сердце? — спросила я.

— Воистину так, — ответил он, наполняя чаши.

Таков Антоний: и в обыденности, и в невзгодах он всегда умел отыскать радость. И даже сейчас его чары не помрачились.

— Посланец Октавиана, госпожа, — доложил Мардиан, заглянув из-за угла резной ширмы слоновой кости в мой рабочий кабинет.

Он произнес это обыденным тоном, и никто не заподозрил бы, что мы сгораем от нетерпения в ожидании новостей. Хоть каких-нибудь новостей о происходящем.

Я встала.

— Только что прибыл?

— Даже дорожную пыль с плаща не отряхнул, — ответил Мардиан.

Молодой воин и впрямь был весь в пыли, но я отметила, что он не простой солдат, а военный трибун. На сей раз Октавиан направил ко мне гонца рангом повыше.

— Приветствую тебя, — сказала я. — Что велел передать нам Октавиан?

Посланец стоял по стойке «смирно» и старался скрыть тот факт, что внимательно присматривается ко всему для последующего доклада Октавиану.

— Госпожа, император Цезарь желает сообщить тебе, что он приближается к границам Египта и в настоящее время остановился в Рафии.

— Ах да, Рафия. Примечательное место. Помнится, много лет назад именно в битве при Рафии Птолемей Четвертый впервые использовал против своих врагов из Сирии не только греков, но и природных египтян. То был поворотный пункт в нашей истории. — Я посмотрела на молодого человека. — И что же, Октавиан надеется, что этого не повторится?