"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 869

Суд над Норфолком начался в январе 1572 года. Он признал свою осведомленность о существовании заговора, но отрицал свое участие в нем и заявлял, что не собирался направлять свои значительные средства для поддержки мятежников в Англии. Но он не смог представить доказательств своей невиновности, которые могли бы превозмочь доказательства его причастности к заговору: письма, шифры, золото и нарушение письменной клятвы не поддерживать никаких отношений с Марией. Его признали виновным в государственной измене и приговорили к позорной смерти.

В таких случаях для казни требовалось дополнительное королевское разрешение. От Елизаветы требовалось поставить свою подпись и печать на документе. В конце концов она подписала указ, согласно которому герцог должен был расстаться с жизнью на Тауэр-Хилл в понедельник, десятого февраля, вместе с двумя другими изменниками – Берни и Мэзэром.

Елизавета без устали расхаживала по комнате. Был поздний вечер воскресенья, девятого февраля. Снаружи завывал ветер, заглушавший потрескивание дров в камине. Она сняла все свои кольца и массировала пальцы. Ее парик валялся на столе, и она каждые несколько минут нервно оглаживала волосы. Волосы королевы были длинными и по-прежнему густыми и здоровыми, но она имела богатую коллекцию париков разных стилей. Тем не менее она никогда не надевала другие парики, кроме рыжих.

Завтра… Завтра герцог умрет. А она должна ждать, когда ему отрубят голову, точно так же, как ждал ее отец… Нет, это было слишком ужасно.

До сих пор в Англии еще никого не обезглавливали по ее указу. И до сих пор среди высшего дворянства не было изменников. «Кровь моего родственника. И люди скажут: В конце концов, она дочь своего отца. Кровь берет свое. Кто будет следующим?»

Елизавета встала и посмотрела в окно на тускло освещенную ущербной луной реку. Она находилась в Ричмонде. Проходила ночь, последняя ночь Норфолка на этой земле. Последний луч света, последнее ложе. Река протекала и мимо Тауэра, поэтому он тоже мог видеть и слышать ее. Эта самая вода будет течь рядом с герцогом примерно через час.

«Должно ли так быть? Должен ли он умереть? Когда его голова упадет с плеч, ее нельзя будет вернуть на прежнее место».

Елизавета невольно улыбнулась при этой мысли. Если бы только было можно водрузить голову обратно и сказать: «Знаете ли, мы передумали. Пусть живет, в конце концов!» Но это можно было сделать только перед казнью.

Елизавета дрожала всем телом. «Как будто меня завтра казнят. И я хорошо знаю, каково сидеть в Тауэре».

Внезапно она позвала пажа и велела немедленно привести к ней Сесила.

Сесил, все еще страдавший от последствий недавнего острого приступа подагры, прихрамывая, вошел в личные покои королевы. Он был вынужден опираться на трость, но его гораздо больше беспокоила причина срочного вызова королевы.

Он увидел ее стоящей в центре комнаты, со скромно скрещенными перед собой руками. Без парика и грима она казалась очень юной, как в то время, когда впервые взошла на трон.

– Мадам, – промолвил он и поклонился так низко, как только мог.

– Спасибо, что пришли ко мне так поздно, дорогой Сесил. Надеюсь, ваша жена не испытала большого неудобства.

– Она привыкла к этому, мадам.

Елизавета рассмеялась:

– Это один из недостатков вашей службы. Надеюсь, титул леди Берли возмещает ей подобные неудобства.

Ее настроение мгновенно изменилось, и она резко повернулась к нему:

– О, Сесил, мне не нравится эта казнь!

Он боялся, что дело именно в этом.

– Да, это действительно прискорбный факт, – согласился он.

– Он мой родственник. Его дед и моя бабушка были братом и сестрой.

– Да, крайне прискорбно, – повторил Сесил. Чего еще она ожидала от него?

– Помните, как в Библии Каина наказали за убийство Авеля? «И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои, чтобы принять кровь брата твоего от руки твоей». Что, если Бог покарает меня? Я лично смогу это выдержать, но я не принадлежу себе и боюсь, что через меня он покарает наше королевство. А я… я, которая сделала Англию своим мужем и ребенком, не могу навлечь несчастье на мою страну.

Сесил тяжело вздохнул:

– Каин убил Авеля из зависти. Здесь мы имеем совершенно иную ситуацию. Двадцать шесть пэров королевства, включая меня, изучили улики и пришли к выводу, что он изменник, представляющий угрозу для королевства. Скорее, если вы не казните его, то навлечете несчастье на вашу страну.

Елизавета расчесывала руки, оставляя на них длинные белые отметины:

– Но он мой родственник!

– Крайне прискорбно, – снова повторил Сесил и замолчал, дожидаясь ответа.

– Правосудие должно свершиться, – наконец сказала Елизавета. – Его признали виновным.

– Да, ваше величество.

– Чинить препоны правосудию – значит творить несправедливость.

– Да, ваше величество.

– Однако милосердие – более высокая добродетель, чем справедливость.

– Да, в глазах Бога.

– Но разве я не помазанница Божья на земле? Разве я не должна смотреть на небо, а не на пэров королевства, когда ищу образец для подражания?

– Взгляд, устремленный к небу, может стать путем к тирании, мадам. Когда правитель начинает пренебрегать законами своей страны в пользу небесных указаний, он часто уничтожает элементарное правосудие. Придерживаясь закона, вы не можете ступить на путь тирании.

– Вы правы. – Елизавета устало опустилась в кресло. – Все эти заговоры опасны для меня. Мой родственник без колебаний вступил в сговор с моими заклятыми врагами! Судя по всему, он невысоко ценит мою жизнь. Он хотел почувствовать вес короны на своей голове. Что ж, вместо этого он почувствует лезвие топора! – Она хлопнула ладонью по ручке кресла.

– Да, ваше величество. – Сесил с облегчением поклонился.

– Но не завтра, – добавила она. – Отложите казнь. Обещаю, что это будет задержка, а не отмена или помилование.

Народ толпился вокруг недавно воздвигнутого эшафота на Тауэр-Хилл – кургане у стен Тауэра, где устраивали публичные казни. При царствовании Елизаветы в Лондоне еще не было казней, и старый эшафот, давно вышедший из употребления, прогнил до основания. Люди начали приходить на рассвете и занимать хорошие места, чтобы полюбоваться на казнь. Представление обещало быть удачным, так как иссиня-черные тучи разошлись и стало проглядывать бледно-голубое небо. Не ожидалось ни дождя, ни снега, часто портивших впечатление от зимних казней.

На новом эшафоте лежала плаха со старого эшафота, освященная ударами топора, которые отсекли головы Томаса Мора, Кромвеля, любовников Анны Болейн и самого Генри Говарда, отца герцога. На плахе имелось два углубления – с одной стороны для плеч, а с другой для подбородка, с небольшим желобом между ними, где шея могла лежать ровно в ожидании топора.

По эшафоту была щедро разбросана свежая солома, а рядом с плахой лежала ткань, которой следовало прикрывать обезглавленные тела. Отдельные куски ткани предназначались для отрубленных голов. Они были помечены, чтобы при подготовке к погребению каждому телу соответствовала нужная голова… в том случае если головы не выставляли на Лондонском мосту.

Фактически приговор гласил, что изменников сначала нужно повесить, затем выпотрошить и четвертовать и лишь потом обезглавить. Но несомненно, герцога только обезглавят, в то время как двоим другим предстояла полная процедура.

Толпа возликовала, когда вывели Кенельма Берни, молодого человека, который собирался убить Сесила. Он произнес обычные слова прощания и последнюю молитву, а потом был повешен, что милосердно избавило его от страданий при исполнении остальной части приговора. Через пятнадцать минут его останки убрали, заменили солому и вывели его партнера Эдмунда Мэзэра. Вторая смерть тоже оказалась быстрой.

Толпа притихла, ожидая выхода герцога. Это было зрелище, ради которого они пришли; двое обычных изменников считались прелюдией, распалявшей аппетит. Самому благородному английскому лорду отрубят голову! Прошло уже много времени с тех пор, как такое зрелище – некогда вполне распространенное – радовало жителей столицы. Некоторые дети еще никогда не видели его и довольствовались воспоминаниями старших. «Канюки кружили над трупом сэра Фрэнсиса Уэстона. Многие шутили насчет его бороды, умоляя палача не рубить ее, потому что она ни в чем не виновата». «У Генри Говарда оказалось очень много крови; она текла целых десять минут и испортила палачу башмаки». Теперь они сами увидят все это и смогут рассказать собственным детям.