Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ) - Петрук Вера - Страница 392

«Прежде чем заставить сердце остановиться, нужно его замедлить, – звучали в голове слова имана. – Сначала представь месяц. Молодой, хрупкий, робкий. Он несмело плывет над барханами, не зная о своей силе. Она появится позже и убьет его юность, превратив в тяжелое чудовище, истекающее собственным соком. Торжество плоти будет длиться недолго, но посеет семена безумия, которые дадут опасные всходы. Луна начнет умирать, исчезая под собственной тяжестью, пока не станет ветхим стеблем, скрюченным от старости и болезни и не имеющим ничего общего с юным месяцем. Он родится позже, и хотя его жизнь коротка, и в ней мало света, он – путь, который дает надежду».

Иман всегда говорил туманно, но со временем Арлинг научился его понимать. Не нужно вслушиваться в слова. Нужно лишь представить месяц. Увидеть слепыми глазами то, что когда-то было неприметным в его жизни. Как часто молодой Арлинг смотрел в ночное небо? До появления Магды – никогда. После встречи с ней его больше интересовали звезды, которые были так похожи на волшебную дочь Фадуны. Итак, как же выглядел молодой месяц?

Арлинг не мог его представить. Это было неприятным открытием. Почуяв тревогу человека, септоры беспокойно зашевелились, и ему пришлось задержать дыхание, чтобы они вновь улеглись по своим местам.

Интересно, чем питались змеи, и как давно их кормили?

Мысль была неожиданной и не относилась к небесному светилу, образ которого он усиленно пытался вызвать. Но она вдруг заняла все его воображение, которое охотно нарисовало ему, где находили еду септоры, закопанные под землей наедине с человеком. Смерть учеников, не прошедших Испытание, получила новое объяснение. Может, ему стоило попытаться убить змей до того, как они станут убивать его?

«Думай о проклятом месяце», – велел он себе, и чтобы успокоить сознание, принялся считать. Странно, что ему не удавалось достичь равновесия духа. Как-то он тайно проехал в крытом фургоне Маргаджана, зажатый между мешками маиса. Ему без труда удалось сохранять неподвижность и управлять жаждой несколько дней. Почему же не удавалось повторить этого сейчас? В Школе Белого Петуха и на службе у Сейфуллаха он тысячи раз погружался в созерцание внутреннего мира, как учил иман. Достичь такого состояния было трудно для новичков, но Регарди, овладев им, всегда с легкостью добивался желаемого. О каком временном умерщвлении могла идти речь сейчас, если у него не получалось даже достичь согласия между телом и разумом?

«Это старость», – решил он, и задумался о том, сколько ему лет. В Согдарии каждый день рождения наследника Канцлера отмечался пышным балом с фейерверком и богатыми дарами от многочисленных друзей и поклонников. Арлинг плохо их помнил, так как обычно напивался с утра и приходил в себя только через неделю. В Сикелии дни рождения не праздновались. Кучеяры отмечали года зарубками на палочках, которые дарились младенцу при появлении на свет. Такие палочки хранились всю жизнь, а после смерти складывались в урну с прахом умершего. Арлинг получил свою палочку уже в школе от имана, но выкинул, когда принял клятву халруджи.

Арлинг не заметил, как досчитал до десяти тысяч, но добился лишь того, что едва не заснул. Спать было нельзя. И он вернулся к воспоминаниям.

Регарди хотел представить Аршака и Цибеллу, керхов, которые помогли ему встретиться с Сахаром, но вместо них в голове хрипло засмеялся Маргаджан.

– Я ищу тебя, – сказал он, обдавая его крепким запахом табака.

– А я не прячусь, – ответил Арлинг, разрубая образ Даррена саблей. Худшие враги получались из лучших друзей. Маргаджан не стал уклоняться, а распался на песчинки, которые подхватил ветер и, покружив в небесах, сложил в барханы – высокие кручины, неподвластные времени. Такие холмы остались на месте Балидета, уничтоженного свирепой бурей. Песок похоронил под собой тысячи жизней, отобрав у Регарди то, чем он дорожил больше всего на свете.

– Ненавижу тебя, – прошептал он, и его слова повторили голоса мертвых. Славная кухарка Масуна звала сына, ушедшего воевать на стороне Маргаджана. Кричал Майнор, даже в момент смерти пахнущий лакричными палочками, которыми отбеливал кожу. А еще были Сальма и Хильда, верные служанки дома Аджухамов, которые пекли пышный хлеб и красиво пели. Как много их было – людей, которых он не замечал, живя в Балидете, но которые вдруг стали безумно дороги тогда, когда от них осталась лишь память в сердцах тех, кто выжил.

Каково это – потерять родных? Арлинг никогда не любил отца – Элджерона Регарди, отдав все сыновьи чувства иману, зато Сейфуллах глубоко уважал Рафику Аджухама и всегда выполнял его волю. Когда-то Арлинг лишился той, которая за короткий срок их знакомства стала ему ближе всех. Была ли его утрата похожа на трагедию Сейфуллаха? Наверное, вряд ли. Каждая потеря тяжела, но тяжесть этой ноши у всех разная. В Балидете у Сейфуллаха жило много родни. Кроме отца и матери у него было шесть сестер, четыре кузена, множество дядьев и теток, имена которых он часто путал, а Арлинг даже не пытался запомнить. Из рода Аджухамов спаслись только Сейфуллах и его дядя Сокран, который мечтал избавиться от племянника, чтобы заполучить наследство его отца и кресло наместника Балидета. Арлинг не знал, где сейчас Сокран, но надеялся, что Сейфуллах перестал быть его врагом. Ведь на месте Жемчужины Мианэ сейчас завывали пустынные ветры, наметая барханы там, где когда-то стоял самый красивый город Сикелии.

Вспоминать мертвецов было тяжело, и Регарди вернулся к счету. Однако на десятой сотне вместо цифр вновь стали всплывать имена. В Школе Белого Петуха у него появилось много хороших приятелей и несколько настоящих друзей. Почти все они погибли. Первым ушел Финеас – его убили на Боях Салаграна. Беркут-Шолох стал серкетом, но встретившись с демоном Подобного, превратился в прах на руках у Арлинга. Сахар, керх, изгнанный из родного племени, был обречен на вечное одиночество под маской Великого Судьи. Ол всегда разговаривал с пайриками и, наверное, знал тайны мира, но лишился рассудка, выбрав сторону Подобного. Арлинг убил его в Туманной Башне, страшном месте, память о котором останется с ним в кошмарах до конца жизни.

А еще были Итамар, Роксан, Ихсан, Марак, Парвас – они сгорели вместе со школой во время драганского погрома. Вместе с ними погибли и учителя, которые могли уехать после взятия Балидета, но остались верными иману и защищали школу до последнего вздоха. Повар Джайп, садовник по прозвищу Пятнистый Камень, сторож Санхав, учитель географии Джор… Попав в круговорот войны, Арлинг не успел осознать их гибель. Он думал о живых – о том, как найти учителя, как спасти Сейфуллаха, как быть с собственным прошлым, которое слишком неожиданно ворвалось в его жизнь. Зато сейчас он был свободен, и его окружали только мертвецы.

Добрый хозяин кормы «Черный святой» по имени Джаль, который всегда угощал его свежим аракосом, госпожа Тамасхан, богатая вдова, жившая по соседству с Аджухамами и знаменитая тем, что привечала у себя в саду сотни кошек со всего Балидета, травник Толмай и его сын Хатым, которые любили торговаться до хрипоты в горле, но никогда не обманывали, кукольник Теферон, представления которого любили все горожане, булочник Джафар, который пек самые вкусные в мире коричные плюшки. Сотни прохожих и незнакомых людей, которых он встречал на улицах города, бездумно отмечая их шаги и запахи, сейчас обрели особый смысл и значения. Он не видел их лиц, но помнил голоса – все до единого.

Арлинг прикусил язык. Вкус крови придал силы, заставив вернуться к спасительному счету. Тысяча, две тысячи, много, много тысяч. Всех мертвецов было не счесть. Их было больше, чем песка в Холустае. Больше чем, камней в Гургаране. «Жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь» – иман так часто любил повторять эти слова, что Арлинг привык к ним, не задумываясь над содержанием букв и звуков. Кажется, их смысл дошел до него только сейчас.

А скольких убил ты сам?

Септор на лбу беспокойно зашевелился, словно вопрос был задан ему. Юркое тело скользнуло по лицу, и в духоте гроба запахло цветами. Это был плохой запах, опасный. Сначала Регарди подумал, что нечаянно шевельнул пальцами, но вскоре понял, что ошибся. Объяснение было простым. По его щекам уже давно текла непрошенная влага, и он ничего не мог с ней поделать. Запоздалые слезы скорби по мертвецам были горькими и жгли, словно огонь. Ему хотелось верить, что это был яд септоров, капающий на губы.