Сага о халруджи. Компиляция. Книги 1-8 (СИ) - Петрук Вера - Страница 493

Про Белых Господ она знала от Поппи, которая, как и любая другая донзарка, сначала молилась Амирону – новому и единственному богу Сангассии, появившемуся лет пятьдесят назад, потом древним богам, которым молились ее предки и предки предков, а если ничего не помогало, то наступал черед «белоголовых», или, как их уважительно, называли в народе – Белых Господ. Тогда следовало пойти в Вырий Лес, найти дикокаменное дерево и оставить в его корнях подношение. Если оно понравится жрецам белоголовых, тебе помогут, если нет – грозишь накликать на себя беду похуже той, что была. Донзарам из других герцогств приходилось совершать тайное паломничество в Эйдерледж, чтобы пробраться к заветному лесу и оставить там подаяние. Откуда пошел обычай называть «белыми господами» тех, кто помогал донзарам, Поппи не помнила, но сама не раз называла Дэйру белой госпожой, когда та заступалась за старую кормилицу перед другими слугами. Маркизу это жутко злило, потому что к ее репутации «сумасшедшей» еще добавлялись какие-то непонятные связи с белоголовыми, в сказки о которых она не верила.

Среди голосов, гремевших в голове, она не сразу разобрала голоса настоящие. Ее робко тронули за рукав. Служанка, целовавшая ей ранее ноги, кивала в сторону замерших поодаль всадников. В глазах отца было непонимание, мать делала вид, что Дэйру не знает, Томас глядел ошарашенно, а светлый князь Амрэль рассматривал ее так, словно она была большой отвратительной лягушкой, выползшей из болота навстречу людям.

Дэйра и не надеялась, что все закончится хорошо. И надо же было им всем так некстати повернуть обратно.

Выдернув у Стэрна поводья Крепыша, Дэйра решительно направилась к Амрэлю, запоздало вспомнив, что еще не одела сапог, а мокрая одежда облепляет ее самым неподобающим для вабарской леди образом. Пришлось послать условности к дьяволу – больше всего на свете ей хотелось закончить сегодняшний день и скорее зарыться с головой в мягкие одеяла.

– Ваше светлость, – Дэйра поклонилась Лорну, игнорируя бешеные взгляды родителей. – Я взяла на себя дерзость предложить вам пересмотреть решение касательно донзара Нильса. К сожалению, вам не успели сообщить, что этот человек стал нашим слугой, соответственно, находится под нашей защитой, и ответственность за его поступки несем мы. Мой брат Томас этим летом принят в рыцари-вабары. А Нильса он взял в оруженосцы, – с этими словами Дэйра посмотрела на Томаса с таким выражением лица, что открывший было рот брат, поспешно его закрыл. Как никто другой он знал, что спорить с Дэйрой в таком настроении было опасно для здоровья.

– Позвольте этому донзару стать самым лучшим на вабарской службе и доказать, что его жизнь принесет отечеству куда больше пользы, чем смерть. В качестве компенсации за оскорбление прошу принять этого великолепного коня из конюшен Эйдерледжа.

Дэйра подняла вверх руку с поводьями Крепыша. Конь покосился на нее, обвиняя в предательстве. Так оно и было. По глазам Амрэля Дэйра уже поняла, что нашла правильные слова, и с Крепышом, другом детства, придётся расстаться.

Какое-то время на берегу Марены Пармы Маленькой стояла тишина. Лишь кашлял приходящий в себя Нильс, да шелестел мертвым камышом ветер.

– Принято, – отрывисто бросил Амрэль и, повернув вороную, направил ее рысью к замку. Еще бы он не согласился. Крепыш стоял целое состояние, а проклятие какого-то донзара давно было забыто.

Домой Дэйра возвращалась на пегой кобыле Стэрна. Родители предоставили ее самой себе, стараясь окружить светлого князя всем вниманием, на которое были способны. Они еще не верили, что дочь не повезут в Майбрак в карете с решетками. Девушка же, пропустив сгорающую от любопытства свиту, ехала самой последней – назло родителям и Стэрну, который рисковал свернуть себе шею, постоянно оглядываясь назад. Ему пришлось трястись в телеге с добычей и Нильсом, которого на всякий случай связали до вразумительного разговора в его новом доме – замке Эйдерледж.

И все же к воротам замка Дэйра подъезжала с чувством незавершенного дела. Она забрала у Марены Пармы человека, не отдав взамен реке ничего. Голоса твердили о том же. Такие поступки могли обернуться большой бедой, а значит, неприятности сегодняшнего вечера скоро дадут о себе знать.

Глава 3. День Дэйры

Всю ночь ее терзали видения утопленников, плачущих на дне Марены Пармы Маленькой, а потом явилась сама река в образе Нильса с венком из красных цветов на голове и, глядя честными мальчишескими глазами, обвинила Дэйру в несправедливости. Мол, маркизе же было неприятно, когда у нее забрали лань, так почему она повела себя так же, как брат короля, посягнув на то, что ей не принадлежало? Во сне Дэйра изворачивалась, как могла, поила реку молоком, кидала в седые волны золотые монеты, гладила воду перышком и даже отрубила себе палец, отдав его капризной богине. Все было не то. Нильс понравился Марене Парме, и вода требовала его обратно.

Проснулась Дэйра от истошных петушиных криков у себя над ухом. Приоткрыв глаза, она какое-то время смотрела на старую кормилицу, которая выщипывала перья из хвоста бедолаги. Иногда Поппи громко кричала сама, била ложкой в таз для умывания, потом снова принималась за петуха. Лежать было мокро, а значит, сегодня дошли и до обливания.

– Все, я проснулась, можешь нести пернатого на кухню, – пробормотала она, когда Поппи протянула к ней руки, видимо, собираясь снова трясти.

– Слава доброй Ганзуре! – запричитала старуха. – Думала уже лекарку звать. Долго сегодня просыпалась, ох долго, дитятко, обедать пора, да за что ж тебе такие мучения.

Значит, ко всем вчерашним бедам сегодня было «то самое» утро, а вернее, уже полдень.

Иногда Дэйра не могла проснуться. Сама она неудобств не чувствовала, просто спала, пребывая в омуте сновидений, но все вокруг лезли на стенку от беспокойства. Если бы Дэйра выросла в семье донзаров, то, скорее всего, к пяти годам такую девочку бы утопили. Увечные, странные и больные не имели права тянуть за собой общину на дно в трудные времена. Но Дэйра была дочерью герцога, которую с детства окружали забота, внимание и любовь. Последняя была искренней только со стороны отца, да, пожалуй, Поппи, но ей хватало.

Впервые «непросыпание» случилось с ней в десять лет. Няньки даже решили, что девочка померла. Ее трясли, брызгали водой, тормошили – ничего не помогало. Дэйра проснулась сама к трем часа дня, когда на окно башни, где находилась спальня, залетела птица, чьи крики и разбудили молодую маркизу. Маисия долго билась над загадкой, поила девушку травами, пилюлями, микстурами, даже выписала из столицы модного ныне врача – массажиста, но потом сдалась. Раз в месяц, а то и чаще, Дэйра не могла проснуться, и только крики пернатых вместе с холодной водой вырывали ее из мира снов. Если с водой все было более-менее понятно, то почему она слышала птиц, но не просыпалась от лязга металла и других грохочущих звуков, было неясно.

Одно насчет птиц Дэйра знала наверняка – они ее тревожили. С детства птичье пение вызывало у нее навязчивые настроения куда-то бежать, спрятаться, исчезнуть лишь бы не слышать их мелодичных переливов. Как-то в гостях у одного из баронов маркизе пришлось слушать пение канареек, так ей потом до ночи казалось, что у нее из ушей течет кровь. Проблему Дэйры замалчивали, но слухи в замке расползались, как тараканы с кухни, обрастая небылицами народного воображения. Так, слуги болтали, что по утрам дочь герцога отрывает головы птицам, чтобы задобрить дух старой герцогини-бабки, которая передала внучке страшный дар вместе с безумием. О том, какой именно дар достался Дэйре от сумасшедшей бабули, ходили разные слухи, но чаще всего люди верили в силу проклятия. Поэтому маркизе не глядели в глаза и, как правило, не перечили.

Итак, день Дэйры начался плохо. За окном светило полуденное солнце, но девушка ненавидела просыпаться днем и решила считать полдень утром хотя бы временно. Вечером предстоял пир по случаю ее дня рождения, и хотелось отсрочить неприятные моменты. Дэйра не любила пиры и торжественные трапезы, а сегодняшнее мероприятие было заранее омрачено присутствием Амрэля Лорна, одна мысль о котором вызывала тошноту. Дэйра не могла простить ему ни лань, ни потерю коня. А еще она каким-то наитием чувствовала, что его появление в Эйдерледже принесет их семье, если не беды, то крупные неприятности, о которых, возможно, уже знал отец. Скорее всего, он расскажет ей все после торжеств, не желая портить дочери настроение заранее.