"Фантастика 2024-84". Компиляция. Книги 1-13 (СИ) - Мишин Виктор Сергеевич - Страница 805

– Слышь, боров, чего худой лопочет? – обратился я к командиру, это именно он был «боровом», больно уж здоровый, гад.

– Тебе-то что? – Какой дерзкий предводитель бандеровцев.

– Да, в общем, ничего, скажи ему, если не заткнется, получит нож в брюхо, – спокойно произнес я, демонстрируя все еще окровавленный нож. Командир передернулся и, слегка запинаясь, подбирая слова, что-то бегло произнес тощему товарищу.

– Чего хочешь от нас? – О как, главарь по-русски заговорил, а тощий вон совсем отказывается понимать, молодой, дерзкий.

– Ничего особенного, сейчас в карету сядем да поедем на восток.

– Куда? – изумился командир бандеровцев.

– Ну, а ты как думаешь? Откуда меня украли, туда и повезешь, да еще и расскажешь кому следует, зачем я немцам понадобился.

– Михась растрепал? – скорчил недовольную гримасу бандит.

– Почему растрепал, я спросил, он ответил, а что?

– Курва, никуда я не пойду, режь меня, если хочешь!

– Да надо больно, Михась тоже говорить не хотел, однако потом еле остановил его.

– Пытать будешь? – прищурив один глаз, толстяк злобно посмотрел на меня.

– Нет, просто подтолкну в правильном направлении, – произнес я, вновь доставая нож.

На то, чтобы командир бандеровцев согласился сотрудничать, ушло минуты три. На самом деле он хотел бежать туда, куда я скажу, уже через минуту, просто я немного увлекся, разглядывая мочку уха этого кабана. Сам он тоже ее видел, а также чувствовал боль от обрезанного уха. А мне что, жалко, что ли? Да ладно, я еще там, в Сталинграде, забыл, что такое милосердие. Если нужно, я так расписать могу, что любой патологоанатом обзавидуется. Потом, позже, меня, конечно, вырвет, но я научился сдерживать себя во время допросов, не первый раз уже.

Ехали мы очень долго. Лошадка была той еще дохлятиной, как не сдохла своей смертью от старости где-нибудь в сарае у местных, до сих пор не понимаю. Пленные лежали молча, связанные по рукам и ногам. Я сидел на месте возницы и держался только на честном слове. Когда из темноты, возле одной рощи, нас окликнули, точнее, приказали стоять, а то стрелять будут, я, остановив лошадку, просто упал на бок и уснул.

Пробуждение было очень тяжелым. Глаза, черт, как будто песку насыпали, болели и не хотели открываться. Когда, наконец, удалось их продрать, охренел от увиденного. Я был… Да, точно, в камере. Ни с чем не спутаешь. Черт, ведь еще думал, что надо бы успеть передать бандеровцев особистам, чтобы проконтролировать, что они будут говорить. Ладно, если не расстреляют сразу, то еще подергаемся.

– Эй, красноперый! – Это кому? – Да ты, ты, очухался? Дай закурить, – Обернувшись, не вставая с нар, увидел двух сидельцев. Ну, а кем могут быть расписанные вдоль и поперек татуировками люди?

– Это ты сейчас с кем разговаривал? – равнодушно спросил я.

– Ты здесь видишь еще красноперых? Дай закурить!

– Дать, – я выделил это слово, – я могу только люлей, если не говорить матом, хочешь, поделюсь?

– Чего ты борзый такой, чалился уже? – смягчил немного тон урка.

– Нет, впервые у хозяина отдыхаю, не думаю, что задержусь, хотя зарекаться не буду.

– Это правильно, зарекаться не надо, чего, есть табачок-то?

– Так бы и спросил, чего борзеешь? Вон у меня во взводе были двое, твои коллеги, хорошие парни были, один даже и сейчас еще жив, – я чуть подумал, – должен быть жив.

– Где воевал?

– На войне, – ответил я, проверяя карманы. Естественно, ничего в них не было. – Извини, уважаемый, все вычистили, – развел я руками.

– Да уж, вертухаи все себе гребут, – грустно сказал сиделец. – Никола, Гармонистом погнали.

– Саня, можешь Сержантом звать. В принципе, тоже погремуха, только от властей.

– Ясно, – кивнул Гармонист, – за что в «гости»?

– Да пока и не знаю, отрубился, когда к своим вышел, очнулся только сейчас. Я вообще давно тут?

– Так сутки почти, вчера тебя, с утра закинули, – сиделец подсел ко мне на нары и протянул руку: – Я со Сталинграда, бывал у нас?

– Ой, спросил, тоже мне, – усмехнулся я, – да у меня почти весь взвод там прописку успел получить, пока в обороне сидели.

– Так ты в городе воевал? – вскинулся зек.

– Было дело, пока не уработали меня, с госпиталя только в конце января вернулся, почти сразу капитуляция, но бои еще застал немного.

– Сколько в городе пробыл? Как там вообще?

– Да уж побыл, с сентября по ноябрь, дальше ранение. Что тебя именно интересует в городе?

– Да слыхал, разрушили сильно?

– Да нет больше Сталинграда, руины одни, – бросил я и покрутил головой, в надежде найти емкость с водой. – Есть чего испить?

– Вода есть, дают, не зажимают. Как же так с городом-то вышло? – охренел мужик от услышанного.

– Если в нем война шла не один месяц, то чего ожидать-то? Немец долбил так, что дома целиком в кучу кирпича превращались.

– А новые высотки на набережной? На Пензенской?

– Да говорю же, почти ничего не осталось. Тебя какой-то конкретный дом интересует, что ли?

– Ага, я по соседству с железнодорожниками жил, слышал? Большой такой дом у них, рядом еще дома красноперых?

– Не знаю, про какой дом именно ты говоришь, но дом железнодорожников полностью разрушен. Он столько раз из рук в руки переходил, что еще удивительно, как столько простоял.

– Да, видать, серьезно вы там поработали, – задумчиво подытожил сиделец Никола.

– А сам-то чего не на фронте?

– Так я ж уголовный, – Никола протянул мне свою кисть, демонстрируя партаки.

– Мне твои заслуги ни о чем не говорят, здесь-то как очутился? Я хоть и сам не знаю, где я, но ведь это явно не тюрьма, особый отдел?

– Ага. Я с зоны дернул, в Сибири чалился, лес валил, захотел жену с дочуркой найти, когда услышал, что немец к Волге вышел. Сдернул, да вот поймали.

– Ну, это ты как-то странно к Сталинграду топал?

– Так кто же напрямки-то бегает, четыре месяца пробирался, а тут попался. Сейчас разберутся, откуда я, добавят за побег и назад.

– А к стенке не прислонят? – осторожно спросил я.

– Могут, – нехотя ответил Никола и замкнулся.

Разговор завершился. Второй мужик, что сидел возле окна, так и не произнес ни слова, пока мы с Гармонистом общались, ну и я не обращал на него внимания.

Около часа, наверное, длилось мое томление в неволе и копание в мыслях. Внезапно в отворившуюся со скрипом дверь вошел молоденький паренек, худой как жердь и в очках с приличной толщиной линз.

– Сержант Иванов кто будет? – проговорил тот довольно гнусавым, противным голосом.

– Я буду, – ответил я, вставая с нар. Кстати, опущены были, никто не заставлял поднимать.

– На выход, – встрепенулся конвоир.

– С вещами, или как?

– Пошли давай, без разговоров! – жестким, но от этого не менее противным голосом отрезал солдат.

– Пошли, – кивнул я, скорее сам себе, какие вещи, чего я спросил? Я ж пустой как барабан.

За дверью ждал еще один, почти такой же «сухарь», как и тот, что вызвал. Вели недолго, поднялись на второй этаж здания, кстати, каменного, наверное, еще дореволюционной постройки. Возле одной из дверей приказали встать лицом к стене. Меня это зацепило.

– Бойцы, я что, арестант, что ли, чего вы со мной так?

– Молчать, разговоры с задержанными запрещены. – Вот тебе и весь сказ. Задержанный, значит.

В кабинете меня ждал человек в форме работника НКВД с капитанскими звездами на погонах. Ишь ты, уже форму поменял, вроде на нашем участке фронта это было редкостью.

– Садитесь, – коротко приказал капитан вполне себе спокойно.

Пройдя к столу, сел на стоящий табурет. Капитан отошел от окна и уселся на свой стул по другую сторону большого стола.

– Гражданин Иванов, Александр Сергеевич? Сорок второй гвардейский полк?

– Да, – просто ответил я, не помню, можно ли уже по-другому отвечать.

– Вы разыскивались в связи с обвинением в неподчинении старшему командиру, попытке убийства того же командира, невыполнении приказа начальника особого отдела дивизии и побеге.