Мои неотразимые гадюки. Книга 1 (СИ) - Сергеева Александра Александровна - Страница 7

Голос женщины приближался – лиловый клоп безостановочно полз к жучиле.

– То есть… ко мне? – спросил Дон у паутины.

По ней тут же забегали какие-то значки. По углам они вспыхивали и ненадолго замирали. А в центре ползли сплошной лентой, как на старинном телеграфе.

– Ты тут передо мной распинаешься, а я ни хрена не понимаю, – извинился он перед паутиной.

Та мгновенно бросила телеграфировать и замерла. Лиловый клоп подполз к жуку – женщина положила на лоб Дона прохладную влажную руку. Он невольно выдохнул: не померещилось. В его башке завелась какая-то радарная дрянь. И вовсю маячит ему: кто, куда, откуда. А если расшифровать телеграфную ленту, возможно, там и другая полезная инфа найдётся. Желательно, о том, что за хрень творится, и куда бежать – в какой стороне русское посольство.

Женщина-мама ещё раз поинтересовалась, не соблаговолит ли он прогуляться – Дон соблаговолил. Прямо так, не открывая глаз. Женщина вздохнула и отошла. Вновь взялась распоряжаться, а он следить за её лиловым маячком. Серебристый курсор оседлал его крестом, а Дону пришло в голову поинтересоваться гостью розоватого гороха в том месте, куда плыл лиловый маячок. Курсор шустро переметнулся в кучу гороха – на сетку выплеснулась новая порция инфы. Поскольку горох перекатывался туда-сюда, Дон идентифицировал его, как группу людей. Пока они торчали слипшись, курсор мирно торчал в центре кучи. А стоило паре горошин откатиться в сторону, серебристый живчик запульсировал. Требует уточнения задачи – машинально отметил Дон… И плюнул на это тухлое дело: от строчки непереводимой инфы лишь досада и мельтешение перед закрытыми глазами.

Выносили его шумно и суетливо. Прям, парадный выезд какого-нибудь раджи. Потом женщина-мама его долго устраивала рядом с насторожённо молчащими девчонками. Наконец, она оставила их в покое, и Дон решил навести мосты.

Для начала их рассмотрел. Две старшие явно ровесницы. Лет по восемь-девять. Волосы густые и чёрные, как у каких-нибудь азиаток. Хотя, они, скорей, похожи на героинь индийского кино. Одна очень красивая. Прямо нереально, как отфотошопенная модель. Вот только огромные чёрные глаза такие колючие, что бр-р-р. Девчонка что-то как-то слишком подозрительно пялилась на несчастного больного – даже враждебно. Вторая, впрочем, от неё не отставала – у этой только враждебность пробуксовывала. Скорей, она озадачена. Не так красива, но чертовски мила.

Третья – вообще мелочь пузатая – здорово походила на красотку. Видать, родственница, а скорей всего, сестра. Но, Дон задержал на ней взгляд. На пухлом ещё младенческом личике тревожно и как-то испуганно посверкивали совсем не младенческие глаза. Она прямо поедом ела… Может, с костюмчиком нелады? На девчонках такие же рубахи, как на женщинах, только до середины бедра. Узкие штанишки, короткие сапожки. Всё белое, будто дресскот из психушки. А у него?

Только тут Дон соблаговолил заметить собственное тело. Верней, то, что он ощущал, как собственное тело. Потому что оно не могло им быть. Оно было чужим… И вообще это не смешно! Хотя его запоздалое прозрение ещё несмешней. Зацепился за неведомую систему слежения, которую засунули ему в голову, и позабыл протестировать всё остальное. Он ещё раз обшарил валяющееся на пухлых перинах мальчишеское тело и невольно выплеснул из себя:

– Ну, ни хрена себе!

– Что?! – подпрыгнула красотка.

– Ты кто такой? – требовательно подалась вперёд милашка, заелозив на попе.

– Дон, – машинально брякнул он и сам испугался, что сболтнул лишнего.

– Не может быть! – потрясённо прошептала, вытаращившись, милашка.

– И ты здесь, – выдавила из себя красотка.

Она закрыла лицо руками и что-то уж слишком тяжко вздохнула. Реально не по-детски. Так вздыхала мама, когда его переходный возраст начал переходить не в ту степь.

– И ты здесь… Кроме кого? – растерялся Дон.

– Только не ори, – сухо предупредила милашка, постреливая киношными чёрными глазками по сторонам. – Держи себя в руках. Я Екатерина. В этом теле. Проводница из вагона, в котором ты ехал. Ты помнишь, как мы…

– Погоди, – попросил Дон, поднимая тощую мальчишескую руку.

Раздражённо глянул на неё, и опустил:

– Давай ещё раз. Ты Катя. Проводница из нашего вагона, – лихорадочно раздумывал он, как бы её подцепить. – А как ты мне гадала? Ну, там, в…

– По руке и на картах, – оборвала она его. – Результат напомнить?

Она скоренько процитировала лабуду, что по приколу обозвала прогнозом на будущее. Дон поверил. Сразу. А почему он не должен верить, если и сам впал в детство, натурально, физическим образом. Тут пришла в себя красотка. Подползла ближе и обняла его, как родного. Даже пару раз шмыгнула носом. При этом явственно изо всех сил пыталась держать марку – даже зубами скрипнула, чтобы не зареветь. Дон кое о чём догадался. Погладил по голове Ингу и спросил у малявки:

– Босоножки от Джимми Чу не жалко? Пропали же.

– Это не смешно! – картаво пропищала та и расплакалась.

– Прекрати её дразнить! – зло потребовала Катя, обнимая Машку. – Совсем башкой поехал? Это и вправду не смешно. Ты что, идиот? Не понимаешь, что произошло?

– Понимаю, – Дон мужественно собрал в комок ноющие от ужаса внутренности. – Но, не могу даже пореветь. Как-то стыдно… перед вами. Я ж у вас тут, как бы, один мужик.

– Один на всех, – пробормотала ему в грудь Инга.

Затем отпрянула и строго спросила:

– Ты разговаривал с матерью?.. С той женщиной, с Татоной, которая была матерью тебе и Паксае, – указала она на Катю.

– Нет, – припомнил свою «чужую» осторожность Дон. – А что?

– А то, что здесь, естественно, иной язык. Он где-то там, в головах этих детей остался. Как видно, записан в мозгу. Я в этом не разбираюсь, не психиатр. Ты же понимаешь Татону? Вот и мы понимаем. Но, говорим пока не ахти. Значение слов знаешь, а складно говорить не выходит. Что-то в голове пробуксовывает. Так что будем как бы заново учиться говорить на незнакомом языке. Мы уже попались на русском. И я кое-что наболтала в беспамятстве, и Машка с перепуга. Одна Катерина у нас кремень: ни словечка не сболтнула. Местные, конечно, удивились такому ненаучному факту: на своём языке мы не говорим, а на с «чужом» чешем. И друг друга понимаем. Но, с точки зрения науки не могут объяснить, чем это шарахнуло их детей. То есть, всех нас. Нам ничего не рассказывают – берегут истрёпанные детские нервы. А между собой шушукаются о каком-то взрыве света, которым нас, якобы, накрыло. Несколько раз помянули недобрым словом каких-то древних, от которых остались всякие пакости. Что за пакости, непонятно. Да, и не до этого. Нам сейчас главное не сдвинуться от всего происходящего. И не распсиховаться. Знаешь, оболтус, у меня гора с плеч, – покосилась Инга на всхлипывающую Машку. – Мы её-то пока с трудом в руках держим. А если бы и ты заистерил…

– Я истерю, – признал Дон. – Только я пока в шоке, поэтому звук не включил. Да ещё тут одно обстоятельство нарисовалось. Прикольное до жути. Зато отвлекло от психоза.

– У тебя с головой нелады? – осторожно осведомилась Катя, переглянувшись с напрягшейся Ингой.

– Да…, как сказать? – с подозрением оглядел он обеих. – Вы что-то знаете! – припёр он к стенке этих заговорщиц.

Чёртовы куклы помялись, покобенились, а потом всё-таки раскололись. Обо всём, что обнаружили, покуда он валялся в беспамятстве. Верней, обнаружила Инга и поделилась с подругой по несчастью.

Когда она более-менее пришла в себя, так сдрейфила, что тут же попыталась сбежать. Сбегалось туго: она просто дотянулась до края широченной кровати и сверзилась на пол. Дверь в комнату была открыта, и результаты побега услыхали. Ворвались целой компанией, заохали – кто-то даже всплакнул – и водрузили дитя обратно на постель. Маленькое приключение встряхнуло Инге мозги и заставило мобилизоваться. Целый день она просто слушала и смотрела. Анализировала всё, что подавалось анализу. Как ни странно, многое поняла, не слишком упирая на вопросы «веры в происходящее» – слишком жирно всё сразу в такой дикой ситуации. Одно обращение в ребёнка чего стоит!