Не жалея ни о чем (ЛП) - Фарнсуорт Ш. У. - Страница 2

— Понял, — выдавливаю я.

Я захлопываю за собой дверь кабинета. Это по-детски и ничтожно, но краткий проблеск удовлетворения — лучшее, что я чувствовал за весь день.

ГЛАВА 1

ОЛИВЕР

Когда я открыл дверь, мой очень пьяный, очень раздраженный брат прислонился к косяку. Весь его вес приходится на одну руку, в то время как другой он агрессивно дергает за свой темно-синий галстук.

Он хмурится, когда узел отказывается поддаваться, как будто это лично его оскорбило тем, что он не развязался. Запоздало осознав, что дверь открылась, Крю протискивается мимо меня и, спотыкаясь, входит в пентхаус, ворча себе под нос.

— Привет. Привет. Конечно. Да. Заходи, — говорю я вслед его исчезающей спине.

Я все еще в своем костюме с работы, но он не пахнет ликеро-водочным заводом, как у Крю. Древесный, маслянистый аромат виски сохраняется в прихожей дольше, чем сам Крю. Этот же аромат ассоциируется у меня с моим отцом. И я тоже обычно пью его.

Я закрываю дверь, вздыхаю и затем следую за своим братом по коридору, который ведет в гостиную.

Когда раздался звонок в дверь, оставалось ответить всего на два непрочитанных письма, прежде чем я налил бы себе крепкий напиток и переоделся в спортивные штаны. Я чувствую, что это число растет с каждой проходящей секундой.

«Кенсингтон Консолидейтед» ведет дела с компаниями по всему миру. Кто-то, где-то, всегда бодрствует и отвечает. И когда вы изо всех сил пытаетесь добраться до вершины — или изо всех сил пытаетесь смириться с тем, что вы никогда не будете на вершине, в моем случае, — это означает, что обычного рабочего дня не существует для вас.

Крю валялся на коричневом кожаном диване, когда я зашёл в гостиную. Одна рука драматично закинута на глаза, черная ткань скрывает большую часть его лица.

— Комнаты для гостей наверху.

Он хмыкает. Не двигается.

Я потираю лоб, чувствуя, как буквально формируется головная боль, затем опускаюсь в одно из кожаных кресел. Я нанял дизайнера интерьера, чтобы обставить это место, потому что слишком занят, чтобы выбрать что-нибудь самостоятельно. Поскольку я всегда сижу на диване и редко приглашаю кого-то, это первый раз, когда я сижу в одном из кресел. Они неудобны.

— Итак… Что ты здесь делаешь?

Ответа нет.

Я прочищаю горло и скрещиваю руки на груди, беспокоясь, что застряну в этом неловком положении, где Крю дуется — или спит, я не могу точно сказать, что происходит у него под рукой, — и я застрял, сидя на чем-то похожем на деревянную доску, ожидая, когда он заговорит или сдвинется с места.

Крю не приходит ко мне в гости. Он был здесь один — может быть, два раза — с тех пор, как я купил этот пентхаус несколько лет назад.

Мы братья, которые работают вместе. Проводить время вместе за пределами офиса или светских мероприятий, которые мы обязаны посещать в рамках наших выдающихся ролей в компании, основанной нашим прадедушкой, в принципе неслыханно. Это было редкостью в те времена, когда Крю проводил свободное время в самых элитных клубах Манхэттена, и практически неслыханно сейчас, когда у него есть жена, дочь и собака.

— Я уже обсуждал это со Скарлетт ранее. — Крю наконец-то заговорил. — Пошел в бар, а потом пришел сюда. — Он поднимает руку и устремляет на меня серьезный, усталый взгляд. — Не женись, Оливер.

— Спасибо за непрошеный совет, — отвечаю я, глядя на барную тележку в углу комнаты с тем же тоскливым отчаянием, с каким человек, выброшенный на берег во время шторма, искал бы укрытия.

Брак — непривлекательная перспектива, занимающая последнее место в моем списке приоритетов, если он там вообще есть. Если не считать того этапа в моей жизни, когда я думал, что моя жена уже выбрана для меня, я мало думал об этом. С каждыми неудавшимися отношениями эта возможность отдалялась все дальше. Если вы спросите любую женщину, с которой я встречался за последние десять лет, я уже женат — на своей работе.

По иронии судьбы, Крю — это причина, по которой у меня сложились какие-то приятные чувства об институте брака. Все браки, которые я видел вблизи, так или иначе распадались, на поверхности появлялись трещины, пока они сами не разрушались.

За исключением Крю.

Я был свидетелем того, как его отношениям наносились удары, но я никогда не видел, чтобы образовалась трещина. Каким бы циничным я ни был, это дает мне небольшую надежду.

Я бросаю взгляд на своего брата. Он молчит. Все еще. Я даже не слышу его дыхания.

Вена на моем виске пульсирует, когда я изучаю его неподвижную фигуру. Я не знаю, что ему сказать. Крю не захочет слушать о том, как близко я был к тому, чтобы очистить свой почтовый ящик до его прихода. У меня нет никакой супружеской мудрости, которую я мог бы предложить. Но я не могу заставить себя оставить его лежать здесь, дуться, чтобы я мог вернуться к своей обычной вечерней рутине.

Даже если это то, чего он ожидал — надеялся — придя сюда. Крю, вероятно, заявился, чтобы отоспаться после виски в тишине, а не на посетить сеанс любительской терапии.

Я фокусирую взгляд на окнах, из которых открывается вид на Центральный парк стоимостью в двадцать миллионов долларов. Огни города мерцают вокруг прямоугольника зелени, который в настоящее время представляет собой просто коричневую землю и скелетообразные очертания деревьев, представляя сотню мест, где я предпочел бы быть, чем слушать, как мой младший брат жалуется на свою счастливую жизнь.

С тех пор, как он влюбился в наследницу, на которой наш отец устроил ему женитьбу — потому что в нашем мире миллиардеры женятся на миллиардерках или, по крайней мере, на мультимиллионерках, — Крю изменился. Он разговаривает о чувствах и семье. Он упоминает нашу мать, Элизабет, в честь которой он назвал свою годовалую дочь. И он рассказывает о своих отношениях со своей женой Скарлетт, как будто у меня есть что ответить или я могу порекомендовать ресторан для их еженедельного свидания.

Мое романтическое прошлое в лучшем случае скучно, а в худшем — скандально. Все «отношения» заканчивались слезами, криками или тем, что мой отец бил меня кулаком по лицу.

В общем, меня можно заменить. Парнем, унаследовавшим те же гены, но каким-то образом оказавшийся лучше, а в данный момент наполовину свалился с моего дивана, ворча что-то о том, что он должен быть дома к восьми и неоправданных ожиданиях. Поскольку он явно говорит не со мной, я даже не притворяюсь, что обращаю на него внимание.

Сказать, что моя жизнь когда-либо была тяжелой, — это преувеличение. Я — Кенсингтон. Все всегда преподносилось мне на платиновом блюде.

В теории, звучит замечательно.

На самом деле это означает, что я работаю вдвое усерднее ради всего, чего достигаю, и это все равно списывается на кумовство или купленные достижения.

Что я всегда стремлюсь к чему-то, хотя у меня уже все есть.

Как второй сын, Крю должен был быть запасным. Моя рука помощи. Он всегда был расслабленным, очаровательным братом. Дьяволу может быть все равно. Вместо того чтобы возмущаться всем, что ему уже вручили, все хотят дать ему больше.

Больше похвалы, больше восхищения, больше внимания, всего больше.

Это не значит, что он не заслуживает признания. Крю умен и целеустремлен. Люди недооценивали его как самоуверенного плейбоя и теперь, когда он стал примерным семьянином, убаюкивают себя ложным чувством самовнушения.

Но это больно — постоянно быть на задворках у своего младшего брата. Я старался подать ему хороший пример. Я пытался показать своему отцу, что я достаточно силён, чтобы пережить потерю матери. И все эти благие намерения превратились в ожидания, от которых я, кажется, не могу избавиться.

Репутация Крю изменилась с годами. Моя осталась неизменной. Я серьезный, ответственный старший ребенок. Кенсингтон, на которого всегда можно положиться. Надежный брат, который делает именно то, что от него ожидают. Те несколько раз, когда я пытался избежать этой предсказуемости, заканчивались ужасно, и мне никогда не удавалось сделать себя хоть чуточку счастливее. Они всегда оборачивались сожалениями.