Каирская трилогия (ЛП) - Махфуз Нагиб - Страница 231

«Ты никогда не будешь нуждаться в друзьях для забав и шуток. Но у твоего духа никогда не будет друга, с кем ты мог бы поговорить по душам, так что довольствуйся либо молчанием, либо говори сам с собой, как делают это сумасшедшие».

Ненадолго воцарилось молчание. Сад тоже молчал; не доносилось ни малейшего дуновения. И лишь одни розы, гвоздики да фиалки, казалось, наслаждались жарой. Солнце сдёрнуло своё светящееся платье с сада, оставив от него только краешек на верхней части забора с восточной стороны. Исмаил нарушил молчание, повернувшись к Хусейну Шаддаду, и спросил его:

— Интересно, а тебе можно будет посещать Хасана Салима и госпожу Аиду?

«О Аллах!.. Это просто биение моего сердца, или в моей груди начался конец света?!»

— Когда я поселюсь в Париже, то обязательно подумаю и о том, чтобы съездить в Брюссель…

Затем он улыбнулся:

— На прошлой неделе мы получили письмо от Аиды, кажется, она страдает от утренней тошноты!..

«Вот так, боль и жизнь, оказывается, близнецы. Сейчас я только лишь чистая боль в мужском обличье, а Аида с большим набухшим от жидкости и выделений животом. Это жизненная трагедия или комедия?! Благом всей нашей жизни является умирание. О, если бы я только мог знать, в чём суть этой боли!»

Исмаил Латиф сказал:

— Их дети будут иностранцами!

— Решено, что их отправят в Египет, когда они подрастут.

«Увижу ли я их когда-нибудь среди своих учеников? Спрошу себя, где это я уже видел эти глаза, и трепещущее сердце ответит мне, что она уже давно живёт здесь. А если её малыш будет насмехаться над твоей головой и твоим носом, с каким сердцем ты станешь его наказывать?!.. О, забвение!.. Неужели и ты тоже — всего лишь суеверие?!»

Хусейн снова заговорил:

— Она во многих подробностях рассказала о своей новой жизни и не скрывала радости, так что её тоска по родным кажется только данью вежливости…

«Она создана для подобной жизни в одной из этих идеальных стран. А то, что она тоже должна получить долю человеческой натуры, это только ирония судьбы, которая сыграла злую шутку со многим из того, что для тебя самого свято. Интересно, не пришло ли ей в голову обратиться в своём пространном письме хоть словечком к давним друзьям?! Хотя откуда тебе знать, может быть она по-прежнему помнит их?»

Они снова замолчали. Закат, казалось, источал по капельке тихого сумеречного света; на горизонте показался парящий коршун. До них долетел собачий лай. Исмаил потянулся к графину, чтобы выпить воды, а Хусейн начал насвистывать. Камаль же украдкой наблюдал за ним со спокойным выражением на лице и скорбящим сердцем.

— Жара в этом году просто ужасная…

Это промолвил Исмаил, а затем вытер губы своим расшитым шёлковым платком и рыгнул, убрав платок обратно в карман брюк.

«Расставание с любимыми ещё более ужасно…»

— Когда ты поедешь на пляж к морю?

— В конце июня.

Исмаил с облегчением ответил на этот вопрос, и Хусейн снова спросил его:

— Завтра мы поедем в Рас аль-Барру, где я проведу неделю с родными, а затем вместе с отцом отправлюсь в Александрию, и тридцатого июня сяду на пароход.

«Закончится история одной эпохи, а может быть, то будет конец моего сердца».

Хусейн пристально поглядел на Камаля, затем рассмеялся и сказал:

— Мы оставляем вас в прекрасной ситуации в стране, когда существует единство и коалиция партий, и возможно, меня в Париже даже опередят новости о том, что Египет получил независимость…

Исмаил заговорил с Хусейном, но указал при этом на Камаля:

— Твой друг не рад коалиции! Ему тяжело, что Саад держится за руку с предателями, но ещё более ему тяжко от того, что он избегает конфликта с англичанами и оставил свой премьерский пост, передав его своему старинному другу Адли. Так что ты обнаружишь у него ещё более крайние взгляды, чем у почитаемого им лидера!

«Перемирие с врагами и предателями — это ещё одно разочарование, что тебе придётся проглотить. Что в этом мире не предавало твоих надежд?…»

Несмотря на такие мысли, он громко засмеялся и сказал:

— Да эта коалиция хочет навязать нашему району своего кандидата-либерала!

Все трое расхохотались. Тут в поле их зрения попала лягушка, которая не замедлила скрыться в траве; подул ветерок, возвещавший о приближении вечера. Стал стихать шум и гам окружающего их мира. Их собрание подошло к концу. Это наполнило Камаля тревогой и заставило его во все глаза вглядываться в это место, чтобы наполнить им свою память. Здесь его впервые застали лучи любви, и здесь же ангельский голосок напевом произнёс его имя: «Камаль». Здесь произошёл между ними тот мучительный диалог по поводу его головы и носа. И ещё здесь его любимая объявила во всеуслышание о ссоре с ним, высказав свои обвинения против него. Под складками этого небосвода покоятся воспоминания, эмоции и переживания. Если бы к ним когда-нибудь прикоснулась рука судьбы, даже просто решив позабавиться, то оживила бы пустыню, заставив её цвести.

Камаль смотрел на всё это вдоволь, запоминая дату, ибо многочисленные события кажутся и вовсе не имевшими место, если не запомнить точно их день, месяц и год.

«Мы обращаемся к солнцу и луне за помощью, спасаясь от прямой линии времени, когда хотим повернуть его на один круг назад, чтобы к нам вернулись утерянные воспоминания, но ничего никогда не возвращается. Так либо отведай слёз, либо утешься улыбкой».

Исмаил Латиф встал и сказал:

— Нам пришла пора уходить…

Камаль позволил Исмаилу первым пожать на прощание руку Хусейну. Потом настала его очередь, и они долго обнимали друг друга. Камаль запечатлел на его щеке поцелуй и сам получил такой же в ответ. Аромат семейства Шаддад, воплотившийся в его друге, заполнил его ноздри. То был нежный, мягкий запах из сна, что парил в небесах, полных радости и боли. Камаль вдыхал его, пока не опьянел. Он хранил молчание, пытаясь справиться с эмоциями. Но когда он наконец заговорил, голос его дрожал:

— До свидания, даже если это будет нескоро…

35

— Тут нет никого, кроме прислуги!

— Ну, это потому, что день ещё не закончился, а клиенты обычно приходят ночью. Тебя раздражает то, что здесь пусто?

— Нет, напротив. Безлюдность места — это то, что призывает остаться, тем более, что я тут впервые.

— У здешних питейных заведений есть одно бесценное преимущество: они находятся на улице, куда забегают лишь те, кто стремится к запретным удовольствиям. Так что твою безмятежность ни нарушат ни крики, ни упрёки. А если на тебя тут наткнётся какой-нибудь уважаемый человек, вроде отца или опекуна, то его, а не тебя следует упрекать. Но более уместно ему будет убежать и не попадаться тебе на глаза, если, конечно, он сможет…

— Само название улицы уже скандальное!

— Но оно больше остальных вселяет покой. И если бы мы отправились в один из баров на улице Аль-Алфи или Имад ад-Дина или даже Мухаммада Али, то не было бы тогда гарантии, что нас не увидит отец, дядя или ещё какая-нибудь важная персона!.. Но они не ходят в Ваджх аль-Бирку, я надеюсь.

— Ты рассуждаешь здраво, но я по-прежнему беспокоюсь.

— Прояви терпение. Первый шаг всегда нелёгок. Однако алкоголь — это ключ к облегчению, и потому обещаю тебе, что когда мы будем уходить отсюда, мир покажется тебя милее и приятнее, чем ты привык его видеть до сих пор…

— Расскажи мне о существующих видах алкоголя, и с какого мне лучше начинать?

— Коньяк сильный, а если его смешать с пивом, то тому, кто пьёт его, конец. Виски обладает приемлемым вкусом и даёт хороший эффект. А вот изюмный ликёр…

— Вероятно, изюмный ликёр самый вкусный из всех!.. Ты разве не слышал Салиха, как он пел: «Напои меня изюмным ликёром!»?

— Я давно уже твержу тебе, что у тебя есть лишь один недостаток: ты слишком погружён в свои фантазии. Изюмный ликёр самый худший из всех, несмотря на то, что утверждает Салих. У него анисовый привкус и он разрывает мой желудок. Не прерывай меня…