Каирская трилогия (ЛП) - Махфуз Нагиб - Страница 301

— Дайте господину отдохнуть от вашей болтовни!

Ахмад с упрёком возразил ему:

— Пускай говорят!.. Я хочу послушать их!

Он просил в молитвах здоровья и долгих лет жизни для своей дочери, как и для её мужа и сыновей. Он знал, что ей хотелось бы самой охранять его покой, и в её глазах он видел нежность и сострадание.

Однажды он улыбнулся и спросил Ясина с любопытством и жадным интересом:

— Где ты проводишь вечера?

Тот смущённо ответил:

— Сегодня англичане снова повсюду, как и в былые времена…

«Былые времена!.. Времена силы и энергии, смеха, от которого аж стены дрожали, вечеринок в Гурийе и Гамалийе, и людей, от которых не осталось ничего, кроме имён: Зубайда, Джалила, Ханийя. А помнишь ли ты ещё Ханийю, мать Ясина? Вот здесь сидят Зануба и Карима рядом с её отцом — Ясином. Что до тебя, то ты всегда будешь просить милости и прощения у Бога…»

— Ясин, кто ещё остался в твоём министерстве из наших старых знакомых?

— Они все ушли на пенсию, и мне больше ничего не известно об их судьбе!

«И они также ничего не знают о нашей судьбе. Все наши сердечные друзья умерли, так что к чему нам спрашивать о знакомых? Однако какой красавицей стала Карима! Она даже превзошла свою мать в дни её молодости, и вместе с тем ей всего-навсего четырнадцать. А Наима — разве она не была образцом красоты?!»

— Ясин, если ты можешь убедить Аишу навещать вас, то сделай это. Спасите её от одиночества, я боюсь за неё…

Зануба сказала:

— Я столько раз приглашала её в Каср аш-Шаук, но она… Да поможет ей Аллах!

В глазах Ахмада сверкнул мрачный взгляд, затем он вдруг спросил Ясина:

— А не встречаешь ли ты на улице шейха Мутавалли Абдуссамада?

Ясин улыбнулся:

— Иногда, но он почти никого не узнаёт уже, хотя всё так же ходит, твёрдо стоя на ногах!

«Какой человек! Неужели у него никогда не появляется желание навестить меня?!.. Или он забыл меня, как забыл прежде моих детей?!»

Покинутый всеми своими друзьями, господин Ахмад подружился с Камалем. Может быть, для самого Камаля это было сюрпризом — отец его больше не был таким, каким он знал его раньше, он стал его другом, который беседовал с ним по душам, и с нетерпением ждал возможности поговорить. Он высказывал своё сожаление: «Холостяк в тридцать четыре года. Большую часть своей жизни проводит в кабинете. Да поможет ему Аллах». Но он больше не считал себя ответственным за то, что случилось с сыном: Камаль с самого начала отказался от чьих-либо советов, и закончил тем, что остался холостым школьным учителем, «отчаявшимся отшельником», запершимся в своей комнате. Он избегал надоедливых разговорах о браке или о частных уроках, лишь просил Аллаха сделать достаточными собственные сбережения до последнего вздоха, чтобы не стать бременем для сына. Однажды он спросил его:

— Тебе по душе наши дни?

Камаль смущённо улыбнулся, но с ответом не спешил. Отец поправил себя:

— Вот наша эпоха — та была самой настоящей! И жизнь была лёгкой и безбедной. Здоровье наше было крепким. Мы застали Саада Заглула и слышали великого певца, господина Абдо Аль-Хамули. А что такого есть в ваши дни?!

Очарованный смыслом разговора, Камаль ответил:

— У каждой эпохи есть свои прекрасные и дурные моменты…

Отец покачал головой, опиравшейся в сложенные за спиной подушки:

— Все эти слова — ничто иное, как…

Он замолчал на мгновение, а затем без предисловий сказал:

— То, что я не могу больше молиться, разрывает меня на части от боли, так как поклонение Богу — единственное моё утешение, но вместе с тем настали странные времена, когда я забываю о многом из того, чего лишён: вкусной пищи, напитков, свободы, хорошего здоровья. У меня настолько спокойно и ясно на душе, что кажется, будто я связан с небесами и существует неведомое счастье за пределами этой жизни со всем, что в ней есть…

Камаль пробормотал:

— Да продлит Господь наш вашу жизнь и да вернёт вам крепкое здоровье…

Отец ещё раз кротко покачал головой и сказал:

— Это хорошее время: нет ни боли в груди, ни затруднения при дыхании, опухоль на ноге начала исчезать, а ещё можно слушать радиопередачи по заявкам слушателей!

Тут до них донёсся голос Амины:

— Господин мой в порядке?

— Слава Аллаху.

— Мне нести ужин?

— Ужин?!.. Ты всё ещё называешь это ужином?! Ну неси мне тогда чашку йогурта!..

33

Камаль подошёл к дому сестры в Суккарийе ближе к вечеру, и застал всю семью, которая собралась в гостиной. Пожав им руки, Камаль обратился к Ахмаду:

— Поздравляю с получением диплома…

Хадиджа ликующим тоном ответила вместо сына:

— Спасибо за поздравление. Но выслушай-ка и ещё одну новость! Наш господин бек не хочет поступать на государственную службу…

Тут слово вставил Ибрахим Шаукат:

— Его двоюродный брат Ридван готов подыскать ему должность, если он согласен, но он упрямо отказывается. Поговорите с ним, мастер Камаль, быть может, ваше мнение его убедит…

Камаль снял свою феску и белый пиджак — стояла жара — и накинул его на спинку стула. И хотя он ожидал битвы, однако улыбнулся и сказал:

— Я полагал, что сегодняшний день будет полностью посвящён одним только поздравлениям, однако этот дом никогда не забудет о ссорах!

Хадиджа с сожалением произнесла:

— Такова уж моя учесть. Все люди как люди, а у нас всё не как у других.

Ахмад заговорил с дядей:

— Всё очень просто. Мне сейчас светит всего-навсего работа клерка. Ридван сообщил мне, что меня могут назначить на вакантное место секретаря в архивном управлении дяди Ясина и предложил мне подождать месяца три до начала нового учебного года, и тогда, может быть, мне дадут должность учителя французского языка в какой-нибудь школе. Но каков бы ни был род госслужбы, я этого не хочу!

Хадиджа воскликнула:

— Скажи ему, чего ты хочешь!

Ахмад просто и решительно ответил:

— Я буду работать в журналистике.

Ибрахим Шаукат фыркнул:

— Журналист!.. Мы уже слышали это слово и считали, что это всё шутки да забавы. Он отказывается стать учителем как вы, и хочет вместо этого стать журналистом…

Камаль насмешливым тоном сказал:

— Да избавит его Господь от всех зол, что есть в профессии учителя!

Хадиджа тревожно заметила:

— И ты ещё рад, что он будет заниматься этой журналистикой?

Тут Абдуль Муним, дабы развеять напряжённую обстановку, сказал:

— Но государственную службу тоже теперь не каждый выбирает!

Его мать резко возразила:

— Однако вы сами госслужащий, господин Абдуль Муним…

— В элитном отделе. А вот должности клерка я бы не обрадовался. Даже дядя Камаль просит Господа Бога уберечь моего брата от своей профессии…

— В какой области журналистики ты хочешь работать?

— Господин Адли Карим согласен принять меня в редакцию своего журнала для подготовки, и сначала я буду заниматься переводами, а затем редактированием.

— Но «Новый человек» это журнал из сферы культуры, ограниченный в средствах и в тематике…

— Это первый шаг в качестве тренировки, чтобы я подготовился к более важной работе. Но в любом случае я могу подождать, и голодать мне не придётся…

Камаль посмотрел на Хадиджу и сказал:

— Пусть всё будет так, как он хочет. Он взрослый и образованный человек, и лучше знает, что делает.

Но Хадиджа так просто не собиралась сдаваться и легко признавать своё поражение. Она снова попыталась убедить сына поступить на госслужбу, и даже повысила голос до резких ноток. Камаль вмешался, чтобы разнять их, но безмятежная атмосфера встречи была расстроена, и наступило тяжёлое молчание. Наконец Камаль не выдержал и со смехом сказал:

— Я пришёл сюда, чтобы выпить щербета и отпраздновать, а меня постигла такая неудача.

В это время Ахмад оделся, чтобы выйти, и Камаль, извинившись, покинул дом вместе с ним. Они пошли по улице Аль-Азхар, и Ахмад решил быть откровенным с дядей: он собирался в редакцию «Нового человека», чтобы начать там работу, обещанную ему Адли Каримом. Камаль сказал ему: