Весь Клайв Баркер в одном томе. Компиляция (СИ) - Баркер Клайв - Страница 1138

Марти наслаждался. Где бы они не шли, он уже был там раньше, когда бегал. Сейчас его шаги были медленными и все детали леса были видны. Путаница цветов под ногами, поганки, выпирающие из сырости между корнями, — все восхищало его. Он набрал коллекцию камней, пока шел, на одном был окаменелый след папоротника. Он подумал о Кэрис и о голубятне, и неожиданная тоска по ней охватила его сознание. Не имея причин, чтобы прогнать чувство, он позволил ему овладевать им.

А разрешив, он поразился силе своего чувства к ней. Он чувствовал, что последние несколько дней его эмоции тайно работали внутри него, трансформируя легкий интерес к Кэрис в нечто более глубокое. Однако у него не было возможности разобраться в этом.

Он поднял глаза от камня с папоротником и увидел, что Уайтхед ушел уже довольно далеко вперед. Отодвинув мысли о Кэрис в сторону, он ускорил шаг. Пассажи солнечного света и тени пробегали между деревьями, когда легкие облака, ранее цеплявшиеся за ветер, уступали место более тяжелым формированиям. Ветер холодел, в нем чувствовались явные признаки дождя.

Уайтхед поднял воротник. Его руки были засунуты в карманы. Когда Марти подошел к нему, он встретил его неожиданным вопросом.

— Вы верите в Бога, Мартин?

Это было неожиданно. Неподготовленный к нему Марти смог сказать только: «Я не знаю», что было достаточно честным ответом.

Но Уайтхед хотел большего. Его глаза поблескивали.

— Я не молюсь, если вы это имеете в виду, — продолжил Марти.

— Даже перед вашим судом? Скороговоркой для Всемогущего?

В этих вопросах не было юмора или чего-то предумышленного. Марти снова ответил так честно, как мог.

— Я не помню точно… Думаю, что тогда я наверняка что-то говорил, да. — Он остановился. Облака над ними закрыли солнце. — Ничего хорошего это мне не принесло.

— А в тюрьме?

— Нет, никогда не молился. — Он был уверен. — Ни разу.

— Но ведь были же в Вондсворте богобоязненные люди?

Марти вспомнил Хесельтина, с кем он несколько недель делил камеру в самом начале своего срока. Тюремный старожил, Тин провел больше лет за решеткой, чем на свободе. Каждый вечер он бормотал в подушку варварскую версию «Отче Наш», прежде чем заснуть: «Отче Наш, сущий на Небесах, да светится имя…», не понимая ни слов, ни их значения, просто проговаривая молитву наизусть, как он делал это, возможно, каждый вечер в своей жизни до тех пор, пока речь не заходила о спасении — «не введи в Искушение и избавь от Лукавого, во веки веков. Аминь».

Это ли подразумевал Уайтхед? Было ли в молитве Хесельтина уважение к Создателю, благодарность за Создание или, хотя бы, предвкушение Судилища?

— Нет, — ответил Марти. — Не то, чтобы богобоязненные. Я имею в виду, какой смысл?..

Тут было нечто большее, чем просто возникшая мысль, и Уайтхед ждал с терпением стервятника. Но слова торчали на языке Марти, отказываясь быть произнесенными. Старик подтолкнул их.

— Почему нет смысла?

— Потому что все это — несчастные превратности судьбы, правда? То есть, все это случай.

Уайтхед кивнул едва заметно. Последовало долгое молчание, затем старик спросил:

— Ты знаешь, почему я выбрал тебя, Марти?

— Совсем нет.

— Той никогда не говорил ничего тебе?

— Он сказал, что я могу выполнить эту работу.

— Ну многие люди советовали мне не брать тебя. Они считали, что ты не подходишь по многим причинам, о которых мы не будем распространяться. Даже Той не был уверен. Ты нравился ему, но он не был уверен.

— Но вы все равно наняли меня?

— Действительно.

Марти стал находить эту игру в кошки-мышки небезопасной. Он сказал:

— И теперь вы собираетесь сказать мне почему, так?

— Ты игрок, — ответил Уайтхед.

Марти показалось, что он знал ответ задолго до того, как он был произнесен.

— Ты не попал бы в эти неприятности, если бы не должен был заплатить большие игорные долги. Я прав?

— Более или менее.

— Ты тратил каждое пенни, которое добывал. По крайней мере так утверждали твои друзья на суде. Растрачивал их.

— Не всегда. У меня были большие выигрыши. Действительно большие выигрыши.

Взгляд, который Уайтхед бросил на Марти, был острее скальпеля.

— После всего того, через что ты прошел — все эти стрессы, которые мучили тебя, — ты все еще говоришь о своих больших выигрышах.

— Я помню лучшие времена, как любой другой, — защищаясь, ответил Марти.

— Везло.

— Нет! Я был хорош, черт возьми!

— Везло, Марти. Ты сам только что так сказал. Ты сказал, что все это случайность. Как ты можешь быть хорош в том, что является несчастным стечением обстоятельств? Это же бессмысленно, разве нет?

Он был прав, по крайней мере на первый взгляд. Но все было не так уж просто, как он стремился представить, не так. Все это было случайностью, он не мог спорить с этим основным утверждением. Но печенкой Марти чувствовал что-то еще. Что это было, во что он верил, он не мог описать.

— Разве ты не это сказал? — настаивал Уайтхед. — Что это был несчастный случай.

— Но не всегда было так.

— Для некоторых из нас случайность на нашей стороне. Ты это имеешь в виду? Некоторые из нас держат палец… — указательный палец Уайтхеда описал спираль, — на колесе.

Вращающийся палец остановился. Мысленно Марти завершил картину: шарик скачет от лунки к лунке и находит нишу, номер. Победитель триумфально визжит.

— Не всегда, — сказал он. — Только иногда.

— Опиши это. Опиши, как ты это чувствуешь. Почему бы нет? Что в этом плохого?

— Иногда это так просто, ну знаете, как отнять сладости у ребенка. Когда идешь в клуб и фишки мелко вибрируют в руках, ты знаешь. Господи, ты точно знаешь, что не проиграешь.

Уайтхед улыбнулся.

— Но ты проигрывал, — напомнил он Марти с жесткой вежливостью. — Ты часто проигрывал. Ты проигрывал все, что у тебя было и даже больше.

— Я был глуп. Я играл даже тогда, когда фишки не дрожали, когда я знал, что у меня полоса невезения.

— Почему?

Марти метнул на него сердитый взгляд.

— Вы что хотите подписанной исповеди? — резко ответил он. — Я был жаден, вы это хотите сказать? Я любил играть даже когда у меня не было шансов на выигрыш. Я просто хотел играть.

— Ради игры?

— Да, если хотите. Ради игры.

Невозможно сложное выражение появилось на лице Уайтхеда: в нем было сожаление, и ощущение ужасной потери, — и, более того, непонимания. Уайтхед — мастер, Уайтхед — Повелитель мира вдруг показал — совсем немного — еще одно, более доступное лицо — лицо человека, дошедшего до точки отчаяния.

— Мне был нужен кто-то с твоей слабостью, — объяснил он и, внезапно, стал исповедующимся. — Потому что, рано или поздно, а я знал, что такой день, как сегодня, наступит, я должен буду попросить тебя рискнуть вместе со мной.

— В чем рискнуть?

— Все не так просто, как рулетка или карты, тогда я мог бы объяснить тебе все, не прося о простом доверии. Но это так сложно. И я устал.

— Билл говорил…

Уайтхед оборвал его.

— Той оставил поместье. Ты больше не будешь видеть его.

— Когда он уехал?

— В начале недели. Наши отношения в течение некоторого времени уже разваливались. — Он заметил огорчение Марти. — Не беспокойся. Твое положение здесь так же крепко, как всегда. Но ты должен доверять мне абсолютно.

— Сэр…

— Не надо заверений в преданности, они утомляют меня. Не потому, что я не верю в твою искренность. Но я округе людьми, которые говорят то, что я хочу слышать. Именно так они могут держать своих жен в мехах и сыновей на кокаине. — Его рука в перчатке царапала бородатую щеку, когда он говорил. — Так мало честных людей. Той был первым. Иванджелина, моя жена, была второй. Но это очень мало. Мне приходится доверять инстинкту, я должен плюнуть на все разговоры и следовать тому, что велит мне моя голова. А она доверяет тебе, Мартин.

Марти ничего не сказал; он просто слушал, как голос Уайтхеда становится все тише и тише, а глаза, напротив, стали уже такими яркими, что от них мог бы вспыхнуть трут.