Весь Клайв Баркер в одном томе. Компиляция (СИ) - Баркер Клайв - Страница 938

Миляга задумался над такой возможностью.

— Не думаю, что это лучшее решение, — сказал он наконец. — Пока я еще слишком слаб. Может быть, через пару дней мы и смогли бы одолеть их, но не сейчас.

— Таким временем мы не располагаем.

— Я понимаю.

— Даже если б оно у нас и было, все равно лучше избегать открытого конфликта. Конечно, люди Н'ашапа в спячке, но их здесь довольно много.

— Пожалуй, тебе все-таки стоит повидаться с ним и попробовать немного его задобрить. А я поговорю с Апингом и похвалю его картины.

— У него талант?

— Давай сформулируем это так: как художник он является прекрасным отцом. Но он доверяет мне, так как мы с ним братья-художники и все такое прочее.

Мистиф поднялся и позвал стражника, попросив о частной аудиенции с капитаном Н'ашапом. Парень пробормотал что-то непристойное и покинул свой пост, предварительно постучав по засовам прикладом винтовки, чтобы увериться, что с ними все в порядке. Миляга подошел к окну и выглянул наружу. В облаках намечался просвет; скоро могло выглянуть солнце. Пай присоединился к нему, обняв его за шею.

— О чем ты думаешь?

— Помнишь мать Эфрита, в Беатриксе?

— Конечно.

— Она говорила мне, что ей снилось, как я прихожу к ней и сажусь за ее стол. Правда, она была не уверена, мужчина я или женщина.

— Ты, конечно, страшно обиделся.

— Раньше, может, и обиделся бы, — сказал Миляга. — Но когда она говорила, это уже не имело для меня такого значения. После нескольких недель в твоем обществе мне уже было абсолютно наплевать, какого я пола. Видишь, как ты развратил меня?

— Всегда к твоим услугам. Ты еще что-нибудь хотел сказать по этому поводу, или это все?

— Нет, это не все. Я помню, как она говорила о Богинях. О том, как они спрятались…

— И ты думаешь, что Хуззах нашла одну из них?

— Мы видели их служительниц в горах, так ведь? Почему же нам не встретиться с Божеством? Может быть, Хуззах и мечтала о матери…

— …но вместо нее она нашла Богиню.

— Да. Тишалулле здесь, в Колыбели, ждет своего часа чтобы подняться.

— Тебе нравится эта мысль, не так ли?

— О спрятавшихся Богинях? Да, пожалуй. Может быть, во мне просто говорит Дон Жуан. А может быть, я — как Хуззах, жду кого-то, но кого, не могу вспомнить, кто-то придет и заберет меня отсюда…

— Я уже здесь, — сказал Пай, целуя Милягу в затылок. — Я могу стать любым лицом, которое ты захочешь увидеть.

— Даже лицом Богини?

Звук отодвигаемых засовов прервал их разговор. Охранник возвратился с известием, что капитан Н'ашап согласился принять мистифа.

— Увидишь Апинга, — сказал Миляга Паю на прощанье, — скажи ему, что я мечтаю увидеться с ним и поговорить о живописи.

— Хорошо.

Они расстались, и Миляга вернулся к окну. Облака вновь сгустились, и Колыбель неподвижно лежала, укрывшись их одеялом от солнечного света. Миляга вновь произнес имя, которое открыла ему Хуззах, звук которого был похож на шум разбивающейся о берег волны.

— Тишалулле.

Море осталось неподвижным. Богини не откликались на призыв. По крайней мере, на его призыв.

В тот момент, когда он прикидывал, сколько Пай уже отсутствует (и решил, что уже час или даже больше), в дверях камеры появился Апинг и отослал охранника.

— С каких это пор вы здесь под запором? — спросил он Милягу.

— С сегодняшнего утра.

— Но почему? Я так понял со слов капитана, что вы здесь, некоторым образом, гости?

— Мы и были гостями.

Лицо Апинга беспокойно дернулось.

— Если вы здесь пленники, — сказал он натянутым тоном, — то это в корне меняет дело.

— Вы хотите сказать, что мы не сможем больше разговаривать о живописи?

— Я хочу сказать, что вы не сможете уехать отсюда.

— А как же ваша дочь?

— Уже нет смысла это обсуждать.

— Вы оставите ее чахнуть здесь, ведь так? Вы позволите ей умереть?

— Она не умрет.

— А я думаю, что умрет.

Апинг наступил на горло собственной песне.

— Закон есть закон, — сказал он.

— Я понимаю, — вкрадчиво ответил Миляга. — Наверное, даже художники должны склонять голову перед этим господином.

— Я вижу вашу игру насквозь, — сказал Апинг. — Не думайте, что я так глуп.

— Она ребенок, Апинг.

— Да, я знаю. Но я буду стараться ухаживать за ней как можно лучше.

— Почему бы вам не спросить у нее, видит ли она в будущем свою собственную смерть?

— О, Господи Иисусе, — сказал Апинг абсолютно убитым тоном. — И почему это должно было случиться именно со мной?

— Ничего с вами не случится. Вы можете спасти ее.

— Это не так-то просто, — сказал Апинг, метнув в Милягу затравленный взгляд. — У меня есть мой долг. — Он достал платок из кармана брюк и так тщательно вытер им свой рот, будто он был запачкан следами его вины, и он опасался, что это выдаст его. — Я должен подумать, — сказал он, ретируясь в коридор. — Раньше все казалось таким простым. А теперь… я должен подумать.

Когда дверь открылась, Миляга увидел, что охранник уже вновь занял свой пост, и ему пришлось распрощаться с сержантом, так и не затронув тему Скопика.

Новое разочарование ожидало его, когда вернулся Пай. Н'ашап продержал мистифа в приемной в течение двух часов, в конце концов решив так и не дать ему обещанной аудиенции.

— Пусть я не видел, но я слышал его, — сказал Пай. — Похоже, он был мертвецки пьян.

— Значит, нам обоим не повезло. Не думаю, что Апинг сможет нам как-нибудь помочь. Если ему придется выбирать между дочерью и долгом, он выберет долг.

— Значит, мы застряли.

— До тех пор, пока не придумаем что-нибудь новенькое.

— Проклятье.

Солнце так и не показалось, и наступила ночь. Единственным звуком во всем здании были шаги охранников по коридору, которые разносили еду по камерам. Потом они захлопывали двери и запирали их до утра. Ни один голос не запротестовал против того, что вечерние удовольствия — игры в Лошадиную Косточку, декларирование сцен из Квексоса и «Нумбубо» Малбейкера (эти произведения многим здесь известны были наизусть) — оказались отмененными. Все вокруг затаили дыхание, словно каждый человек, укрывшись в своей камере, решил отказать себе во всех удовольствиях (даже в удовольствии молиться вслух), лишь бы не обращать лишний раз на себя внимание.

— Должно быть, Н'ашап опасен, когда пьян, — заметил Пай, чтобы как-то оправдать свое затаенное молчание.

— Может быть, ему нравится зрелище полночных казней.

— Готов держать пари на то, кто первым стоит в списке претендентов.

— Жаль, что я так слаб. Если они придут за нами, мы будем драться, верно?

— Конечно, — сказал Пай. — Но пока они не появились, почему бы тебе немного не поспать?

— Ты, наверное, шутишь?

— Во всяком случае, ты хоть перестанешь болтать о…

— Меня раньше никогда никто не запирал. У меня от этого начинается клаустрофобия.

— Одна пневма — и путь открыт, — напомнил Пай.

— Может быть, так нам и надо поступить.

— Когда нас вынудят к этому. Но этого пока не случилось. Ложись ты, ради Христа.

Миляга неохотно лег, и, несмотря на то, что рядом с ним улеглось его беспокойство и принялось нашептывать ему в ухо, его тело было больше заинтересовано в отдыхе, чем в этих речах, и он вскоре уснул. Разбудил его Пай.

— У тебя посетитель, — пробормотал мистиф.

Электричество в камерах на ночь отрубали, и только по запаху масляной краски он смог определить, кто стоит у двери.

— Захария, мне нужна ваша помощь.

— В чем дело?

— Хуззах… По-моему, она сошла с ума. Вы должны прийти к ней. — Его тихий голос дрожал. Дрожала и его рука, которую он положил Миляге на плечо. — Мне кажется, она умирает, — сказал он.

— Я пойду только вместе с Паем.

— Нет, я не могу взять на себя этот риск.

— А я не могу взять на себя риск оставить своего друга здесь, — сказал Миляга.

— Но все может раскрыться. Если во время обхода охранник увидит, что в камере никого нет…