Весь Роберт Маккаммон в одном томе. Компиляция (СИ) - Маккаммон Роберт Рик - Страница 440

— В беду? — нахмурился Мэтью. — Почему ты выбрал такое слово?

— Что-то его грызет, — последовал мрачный ответ. — Констанс говорит, что он почти перестал спать по ночам. Она слышит, как он встает с кровати и ходит по комнатам. Просто ходит туда-сюда по половицам, туда-сюда… Погоди… вот тебе еду принесли.

Подошла официантка, неся поднос, где стояла коричневая миска. Поставив ее перед Мэтью, она дала ему деревянные вилку и ложку и спросила:

— Наличные или кредит?

— На мой счет, Роза, — вмешался Джон Файв. Официантка пожала плечами, будто это все ей глубоко безразлично, и вышла из комнаты, оставив у Мэтью впечатление, что Роза «Тернового куста» — весьма колючий экземпляр.

В миске находилось жаркое, похожее на лужу грязи, содержащее не поддающиеся определению элементы. Мэтью помешал его ложкой, но не смог понять, что это: бараний пирог, бычьи мозги, вареная картошка, репа, какая-то комбинация всего вышеперечисленного или вообще сюрприз повара. Но он был достаточно голоден, чтобы это попробовать, и убедился, что данное вещество, чем бы оно ни было, пряное, копченого вкуса и очень даже ничего. Таким образом, за внешний вид минус, но за качество — двойной плюс. С облегчением он приступил к ужину, кивнув Джону, что слушает.

— Расхаживает по комнате, как я уже сказал, — продолжал Джон. — Однажды Констанс показалось, что он там плачет от кошмарного сна. А в другой раз как-то… она услышала рыдания, которые чуть ей сердце не разорвали.

— Я так понимаю, она спросила его, что у него за беда?

— Она не употребила этого слова, но — да, спросила. В тот единственный раз, когда вообще стал об этом говорить, он сказал, что все будет хорошо и уже скоро.

— Уже скоро? Это он так говорил?

Джон кивнул:

— Да. То есть так мне передала Констанс. Он ее усадил, взял за руки, заглянул в глаза и сказал: он знает, что ведет себя странно, но ей не следует беспокоиться. Он сказал, что это его проблема и что он должен ее решить по-своему. И попросил ее, чтобы она ему верила.

Мэтью пригубил портвейн.

— Но она, очевидно, чувствует, что эта «проблема» никак не решается? Что она его все так же беспокоит и почти жить не дает?

— И он все еще разгуливает по ночам. Вот, например, во вторник вечером.

Мэтью перестал есть:

— Убийство Деверика?

— Нет, я не про это. Во вторник вечером, около одиннадцати, в дверь преподобного постучали. Он велел Констанс, чтобы она сидела в своей комнате, и пошел посмотреть, что это за поздний посетитель. Она слышала, как он с кем-то говорил, потом надел свою уличную одежду и велел ей не беспокоиться, хотя ему надо будет уйти. И она сказала мне, Мэтью, что глаза у него были испуганные. Она сказала, что это было ужасно — страх на лице отца. — Джон залпом допил портвейн и посмотрел так, будто бы хотел увидеть еще полный стакан. — Когда он вышел… Констанс подошла к окну и выглянула, на восток по Мейден-лейн. Она увидела, что преподобный уходит с каким-то человеком, который несет фонарь. Она решила, что это мужчина. И у двери она слышала мужской голос. Подумала, что это может быть даже старик. Но впереди, на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, стояла женщина.

— Женщина, — повторил Мэтью. — Она в этом уверена?

— Она видела женское платье и чепец, но лица не разглядела.

— Хм, — сказал Мэтью, поскольку ничего другого ему в голову не пришло. В уме он пытался восстановить, что могло случиться в ту ночь. Преподобный Уэйд и его дочь жили в домике на Мейден-лейн между Нассау-стрит и Смит-стрит. Артемис Вандерброкен постучал в дверь вызвать преподобного, и тот, быстро одевшись, вышел. Уэйд шел на юг по Смит-стрит вместе с Вандерброкеном и неизвестной женщиной, когда сзади послышался крик Филиппа Кови. Может быть, не сзади, а почти рядом. Быть может, они как раз прошли мимо, когда Кови стал звать на помощь, и потому оказались на месте так быстро.

Интересно, подумал Мэтью. А что сталось с женщиной?

— Вскоре после ухода преподобного, — продолжал Джон, — Констанс услышала суматоху и звон колокольчика. Я думаю, это было на месте преступления. Выйти она побоялась, встала на колени, начала молиться, чтобы с отцом ничего не случилось, но не могла снова лечь спать. Он вернулся примерно через час после этого и направился прямо к себе в комнату.

— Она его спросила, где он был?

— Нет. Она хочет, чтобы он ей сам рассказал, когда решит, и она действительно ему верит, Мэтью.

— Понимаю. И Констанс даже не догадывается, что ты пришел ко мне?

— Не догадывается, — ответил Джон.

— Можно ли мне спросить, зачем ты тогда это делаешь? Не предаешь ли ты таким образом ее веру в отца?

Джон опустил глаза и ответил не сразу:

— Мэтью, я люблю Констанс. Люблю всем сердцем. И я не хочу, чтобы она страдала. Не хочу, чтобы она знала тяжелые стороны жизни. Мерзкие стороны. Если я могу ее от этого защитить — или не позволить нанести ей душевную рану, даже ее отцу, — я все для этого сделаю. Если он влез во что-то, во что влезать не следовало, я хочу знать об этом раньше, чем узнает она. Чтобы, может быть, смягчить для нее удар. А может быть… я смог бы помочь преподобному Уэйду освободиться от того, что с ним происходит. Но только нужно выяснить, что это. — Он кивнул, все еще не поднимая глаз, темных и запавших. — Если это называется предать доверие — пытаться спасти девушку от душевной раны… то я это с радостью сделаю столько раз, сколько понадобится.

Вот теперь у Мэтью все в голове сложилось.

— Ты не хочешь следить за преподобным сам, чтобы тебя вдруг не увидели, и потому хочешь, чтобы это сделал я.

— Да, — с надеждой сказал Джон. — Я могу тебе немного заплатить, если это тебе подойдет.

Мэтью допил вино, но не ответил. Он подумал, что если действительно станет следить за преподобным, то может узнать, куда они с Вандерброкеном ходили и почему лгали в ночь убийства Деверика, что шли в разные места.

— Ну что? — напомнил о себе Джон.

Мэтью прокашлялся.

— Ты не знаешь, выходил ли преподобный вчера вечером?

— Констанс говорила, что он был дома. Понимаешь, в том-то и дело. Он эти три недели ни разу не оставался дома два вечера подряд. Даже когда дождь шел, все равно выходил. Вот почему она думает, что сегодня он пойдет, и скорее всего между девятью тридцатью и десятью.

— Но она не может быть уверена ни в том, что это будет сегодня, ни что в указанное время?

— Думаю, что нет.

Мэтью не пришлось долго раздумывать.

— Ладно. Я попробую сегодня между половиной десятого и десятью. Если придется, я буду ждать до десяти тридцати, но потом иду домой.

Он знал, что будет ждать и до одиннадцати, и позже, но не хотел выдавать своего энтузиазма.

— Спасибо, Мэтью, и благослови тебя Бог за такую помощь. Хочешь, я тебе заплачу?

— Нет. Я это делаю, чтобы показать, что не таю зла.

А заодно, подумал Мэтью, выяснить вопрос насчет Уэйда и Вандерброкена. Но женщина — это новый кусочек в мозаике. Прежде всего кто она? Во-вторых, почему она ждала на углу Мейден-лейн и Смит-стрит, а не подошла к дому с доктором Вандерброкеном?

Вернулась официантка, принесла еще вина, но Мэтью уже получил все, что ему было нужно, и был готов уходить. На пути к выходу, где Джон должен был подписать свой счет, они снова прошли через игорный зал, где за эти полчаса стало еще более дымно, людно и шумно. Проститутки в кричащих платьях и крашеных париках, с лицами, заляпанными белой пудрой, красными румянами и темными тенями, бродили меж столами, охотясь за монетами. А мужчины, которым эти монеты принадлежали, были только препятствиями на пути к цели. В зале Мэтью не увидел ни Полларда, ни Кипперинга, но они могли просто перейти к другому столу.

Мэтью и Джон уже прошли полпути, как вдруг дорогу им перегородили две густо накрашенные куколки, будто вынырнувшие из дыма рядом с игральным столом. Одна была не слишком молода и размером с Хирама Стокли, другая — тощий призрак лет, быть может, тринадцати. На оскаленные в улыбке кривые черные зубы страшно было смотреть. Джон Файв выставил локоть и удержал пузатую на расстоянии, а Мэтью шагнул в сторону от девчонки, обогнул двух человек, стоящих на дороге, — и тут будто получил удар в живот, когда увидел рядом с собой, совсем рядом, Эбена Осли за карточным столом.