"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Иванникова Валентина Степановна - Страница 609

Глафира запела. Догоняя ее, мотив подхватил Тимка. Голос у нее был низкий, грудной.

Вдали горит свечой маяк.

Скользит вода, плеща,

Прощай, любимая моя,

Далекая, прощай!

Не дрогни долго на ветру,

Прижав ко лбу ладонь.

Погаснет тлеющий, как трут,

В далекой тьме огонь.

Корабль плывет, плывет легко,

А ночь, как из стекла,

Круглеет на небе луна

Сквозь хмурь и облака…

У самой матицы под бумажным синим абажуром горела лампа, ее тусклый свет пульсировал в такт ударам движка поселковой электростанции. В порту посвистывал маленький буксир. Было слышно, как бьются о пирс волны прибоя. В избе все молчали. Даже Щелкунов, прислонившись к столу, на котором лежала сеть, слушал песню, закрыв глаза.

И вдруг, озорно растянув меха, Тимка заиграл плясовую. Валентина вихрем сорвалась с лавки и, упершись руками в бедра, сперва прошлась, притопывая дробью, по звонким половицам, затем запела:

Пароход идет «Анюта»,

На нем крашена каюта.

Пароход идет парами,

Печка топится дровами.

Тимка, перебирая лады гармоники, вышел на середину и, приплясывая, зачастил:

В море чаечка летает,

Золотые крылышки.

Не сошел бы с парохода,

Завлекает милочка!

Стоя к гармонисту спиной, Валентина притопывала каблучками, пристукивала, а как кончил он петь, выбежала вперед:

Дуй-ка, ветер-ветродуй,

Дуй-ка, ветродуечка!

Дроля нынче на путине,

А я дома, дурочка!

Тут и пошло веселье. Щелкуниха сплясала русскую. Пели хором веселые песни. Заместитель председателя MPC танцевал с Валей бальные танцы. Капитан «Акулы» затянул «Шотландскую застольную» (он эту песню с пластинки выучил), мотив подвирал, но пел — куда там Шаляпину! — раза в два погромче будет.

Разошлись не поздно; утром «Вайгач» уходил в море, однако после хмельного пива гости по лестнице сходили с опаской.

Проводив гостей, Вергун разделся и лег в постель. Сделав вид, что спит, он незаметно наблюдал за Глашей. Ходила она по избе неслышно, сняв сапоги, в шерстяных носках. Убирая со стола, что-то мурлыкала себе под нос. Грудь у нее была высокая, голова маленькая, волосы темные, стянутые в узел на затылке, платье из шелка, поверх него она фартук повязала. Дело в руках Глаши спорилось, как-то красиво она все делала. Любил Вергун на Глафиру смотреть, когда она работала по дому.

Утром чуть свет пришел за капроновой сетью Щелкунов с матросом. Собрал он со стола сеть, матрос у порога разжег охапку принесенного с собой можжевельника. Густой и почему-то навевающий грусть дымок потянул в дом. Щелкунов держал над костром сеть, что-то шепча и приговаривая.

— Дурак ты, Щелкунов! — беззлобно бросил Вергун, собираясь в море.

— А вот поглядим, дурак или поумней вас будет! — огрызнулся Щелкунов.

Поймав на себе осуждающий взгляд Глафиры, Вергун, оправдываясь, сказал:

— Видишь, Глаша, в народной примете смысл есть — поморы сеть дымом курили, из белой нитки она была вязана… Чтобы рыба ее не видела. Эта сеть крашеная. Выходит, глупость одна…

— Обычай не рокан[60] —с плеч не скинешь, — мягко, но с укоризной сказала она.

Щелкунов с матросом унесли сеть. Вергун задержался у двери.

Глафира собрала подорожники, завернула в газету, перевязала бечевочкой и, положив на край стола, протянула ему руку.

Они простились. Вергун взял со стола сверток со снедью, вышел из дома и, не оглядываясь, стал спускаться к бухте.

Он знал: все равно Глаша в окно не выглянет, на порог не выйдет, на пирс, как другие, провожать не придёт. Гордая. Все они такие койдинские. У них говорят: «Если в Койде, хлеба не будет, рыбы не будет, соли не будет — Койда на одной славе проживет!»

Вот какой народ, эти койдинские!

9. ЛЕНТОЧКА БЕСКОЗЫРКИ

На побережье Баренцева моря весь год дуют ветры муссонного характера: в зимнее время — с суши, в летнее — с моря. Весною ветры изменчивы, и, как говорят поморы, юго-восточный обедник часто сменяется полуночником, северо-восточным ветром.

На этот раз с удивительным для весны постоянством третьи сутки дул свирепый северо-восточный ветер.

Сторожевой корабль «Вьюга», пережидая шторм, зашел в губу Железную и отдал якорь.

Команда, утомленная трехдневным, вымотавшим силы штормом, с облегчением вздохнула.

Поливанов спустился в каюту — последние сутки он не сходил с мостика.

Сняв обледеневший реглан, Поливанов повесил его возле грелки, с трудом стянул валенки и, не раздеваясь, лег поверх одеяла. С висящего на переборке каюты портрета смотрела Наталья — жена. Виделись они не часто. Наталья преподавала английский язык в Мурманском мореходном училище. Во время каникул жена обычно приезжала к нему в Коргаеву Салму, и, если ее приезд совпадал с его отпуском, они вместе уезжали на юг. В прошлом году им повезло. «Вьюга» стояла в Мурманском доке, и Поливанов часто бывал дома. Очень редко, когда корабль приходил в базу, ему удавалось с почтовым катером наведаться домой.

Жена смотрела на него с фотографии знакомым, прищуренным взглядом. Наталья была близорука, но сфотографировалась без очков и поэтому смотрела загадочно, немного насмешливо. Такой он впервые увидел и запомнил ее двадцать лет назад.

«Скоро день нашей свадьбы, — подумал Поливанов, — сможем ли хоть в этот день повидаться?»

Когда Девятов постучал в дверь и, не получив ответа, осторожно вошел в каюту, командир спал, но под взглядом помощника открыл глаза, поднялся с койки и, уже надевая валенки, спросил:

— Что там?

Девятов протянул командиру текст радиограммы:

«ПРИМИТЕ НА БОРТ КУКАН-НАВОЛОКЕ ЖЕНУ НАЧАЛЬНИКА ЗАСТАВЫ РАДОВА, ДОСТАВЬТЕ РАЙОННУЮ БОЛЬНИЦУ СЕВЕРНОГО».

— Надо полагать, на заставе увеличивается население, — высказал предположение Девятов.

— Возможно, — согласился Поливанов. — Я еще помню то время, когда на всем полуострове было только три человека… Двадцать восемь лет плаваю на Баренцевом море. Начал раздельщиком рыбы. Мой путь, Девятов, был труднее вашего… — последнее он сказал уже поднимаясь на мостик.

Корабль вышел из губы Железной, развернулся и самым полным ходом пошел по назначению.

Глядя на помощника, Поливанов думал: «Еще годика два-три — и Девятов примет у меня корабль. Пойду на покой. Надо поменьше его опекать, он уже может стоять на собственных ногах», — и с неожиданно теплой интонацией сказал:

— Командуйте, капитан-лейтенант. Пойду отдыхать. Разбудите меня за час до подхода.

Через два с половиной часа корабль отдал якорь на рейде Кукан-Наволока.

Девятов приказал подготовить к спуску на воду шлюпку и назначил людей.

На ходовой мостик поднялся комендор Нагорный и обратился к помощнику:

— Товарищ капитан-лейтенант, назначьте меня гребцом в шлюпку.

— Вы же ночью стояли на вахте! — удивился Девятов.

— На этой заставе служит мой друг Лобазнов. Мы земляки, — оба из Каширы. Думали служить вместе, а получилось врозь — я на флоте, а он на сухопутье. Повидаться хочется…

— Хорошо, скажите мичману, что я разрешил.

Нагорный четко повернулся и спустился с мостика.

«Казалось бы, после такого шторма этот парень должен лежать пластом, а он… моряк из него получится», — думал Девятов, провожая взглядом Нагорного.

В бухте Кукан-Наволок было тихо.

Когда моряки «Вьюги» высадились из шлюпки, Нагорный обратился к встретившему их пограничнику:

— Товарищ, Фома Лобазнов не на вашей заставе?

Набивая козью ножку махоркой, пограничник с любопытством посмотрел на матроса.

— Дружки? — почему-то подмигнув, спросил он.

— Дружки, — кивнул Нагорный.

— Считай: повезло! Лобазнов с нашей заставы. За ездового поехал. Привезет сюда жену своего командира. Она, видишь, на «сносях, ну и… Время пришло, а у нас здесь места… Сам понимаешь.

— Понимаю.

— Куришь? — спросил пограничник, протягивая Нагорному кисет.