Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин - Страница 68

— Для нее это не проблема. Катя выглядит как мужчина, — издевается Моника.

Мама глубоко втягивает воздух сквозь зубы, бросая угрожающий взгляд. Даже я отчитываю Монику суровым, хмурым взглядом. У всех нас есть своя неуверенность, а у Кати — это ее внешность, факт, который Моника знает, но хочет использовать. Тем не менее, подросток отказывается выглядеть извиняющимся и высоко держит голову, вызывающе скрестив руки на груди.

Катя, которая никогда не казалась застенчивой, фыркая, отмахивается от своей младшей сестры.

— Поговори со мной, когда твоя грудь вырастит, разделочная доска.

Моника сердито и выжидающе смотрит на маму, но мама просто смотрит на нее взглядом «ты этого заслуживаешь», прежде чем пробормотать нерешительный выговор своей старшей дочери. Это заставляет Монику ныть о том, как плохо с ней обращаются в семье.

Мама ворчит:

— Неблагодарные, — и уходит, чтобы пообщаться с другими родителями, поскольку ей надоели ее дети.

— Теперь, когда мама ушла с дороги, это правда, что ты встречаешься с девушкой? — спрашивает Моника.

— Я думала, тебе нравится член.

Меня не смущает ее грубое замечание. Она находится на том этапе своей жизни, когда все, чего она хочет, — это шокирующей реакции.

— Мне нравятся люди, а не член, Ика. Но да, я, типа, с… — затем я останавливаюсь и хмурюсь.

— Почему ты спрашиваешь?

Отталкивая свою младшую сестру с дороги, Катя делает себя центром внимания, эффективно возвращая разговор к моей бывшей.

— Ты уверен, что у тебя нет чувств к Отэм? Я имею в виду, ты выглядишь чертовски напуганным.

— Это не так, — выдавливаю я. Но Катя не перестает так на меня смотреть, и я почти готов топнуть ногами и устроить скандал. — Серьезно, Кэтти, у меня нет к ней никаких чувств.

Ее глаз дергается, и она сует напиток обратно мне в руку.

— Не называй меня Кэтти.

— Как скажешь, Кэтти, — я в состоянии увернуться от удара Халка, который она собирается нанести, но мой напиток выплескивается на меня, и я стону, моя победа недолговечна.

— Ты гребаный идиот! — Кэтти шипит. — Ты чуть не пролил вино на ковер.

Я бросил на нее невозмутимый взгляд.

— Нет, благодаря тебе.

Она закатывает глаза и ведет меня в ванную, чтобы вытереть пятно, которое маринуется на накрахмаленной белой рубашке, которую мама заставила меня погладить три раза, прежде чем мы вышли. И вот, пока мы пробираемся по лабиринту дома, мы натыкаемся на Грету.

— Грета! — я кричу, внезапность, и громкость моего восклицания заставляют обеих девушек подпрыгнуть.

— Отис, — она оглядывает меня с ног до головы, тщательно осматривая мой наряд. Если бы я был павлином, я бы прямо сейчас задрал кверху свои гребаные перья, яркие и широкие.

Я тоже осматриваю ее, начиная с лица и заканчивая сиськами, которые приподняты так высоко, что могли бы заменить свободный кружевной шарф, который она повесила на шею, прикрывая аппетитную ключицу.

— Грета, — повторяю я, потому что в моем мозгу произошло короткое замыкание. Ожерелье надето низко, заканчиваясь чуть выше места, где соприкасаются холмики ее грудей, и все, о чем я могу думать, это о том, останется ли оно на месте, если я трахну ее.

— Отис, — говорит Кэтти. — Разве ты не собираешься нас познакомить? — Моя сестра переводит взгляд, с Греты на меня, выглядя порядочной, а затем торжествующей, когда шестеренки в ее голове встают на свои места. Какие бы представления у нее ни были о том, что я зациклен на Отэм, они искоренены, слюна, стекающая из уголка моего рта от всех этих взглядов на сиськи, является четким свидетельством.

Будь проклята Грета и ее сексуальное платье.

— О, Катя. Это Грета, дочь тренера Сахнуна. — Я неловко показываю на Грету рукой, прежде чем направить ее на Катю. Катя едва скрывает свое потрясение, когда я продолжаю. — Грета, это Катя. — Я делаю паузу, прежде чем подчеркнуть. — Моя сестра. Катя, моя сестра.

Грета, заинтересованно выгибает бровь, глядя на меня, прежде чем повернуться к Кате и доброжелательно улыбнуться.

— Привет, Катя, сестра Отиса.

— Привет, дочь тренера Сахнуна. Извини, что бродила вокруг да около, мы ищем ванную, — говорит Катя после затянувшегося неловкого молчания между нами тремя. — Он не приучен к горшку, так что я на дежурстве.

— Почему я не удивлена? — Грета фыркает.

Я ухмыляюсь и перевожу взгляд с одной на другую. Просто есть что-то ужасное в том, что моя задира и женщина, которую я люблю, издеваются надо мной в одной комнате.

— На самом деле мы собираемся попытаться убрать это пятно с моей рубашки. Не могла бы ты указать нам правильное направление?

Грета, тычет большим пальцем через плечо, но прежде чем она успевает заговорить, раздается голос, который не является страстным или женственным. Сначала это на незнакомом языке, а затем учтиво переходит на английский.

— Грета, ты не можешь просто бросить свою мать на кухне. Ты знаешь, как ей сегодня тяжело. Возвращайся туда и помоги… — строгие слова тренера резко обрываются, когда он топает к своей дочери и понимает, что мы с Катей стоим рядом. — Морган, что ты делаешь в этой части дома?

— Э-э, — тупо отвечаю я. Мой желудок скручивается в узел, а по спине стекает пот при мысли о том, что меня может застукать тренер. У него нет причин знать обо мне и Грете, но я готов обоссаться.

— Вообще-то мы искали ванную, чтобы отмыть пятно на его рубашке, — спешит дополнить Катя, когда я запинаюсь. Затем она протягивает ему руку и одаривает очаровательной улыбкой. — Я, Катя, сестра Отиса.

Тренер хватает ее за руку и крепко пожимает.

— А, так ты и есть печально известная Катя. Отис много говорит о тебе и твоей младшей сестре… — он смотрит на меня в поисках помощи.

— Моника, — быстро вмешиваюсь я.

— Да! Моника.

Катя обнимает меня за шею в фальшивом жесте дружелюбия.

— О, я и не знала, что Отис такой семейный человек. — Она впивается ногтями в мой бицепс. Тебе лучше не нести чушь, это означает царапанье. Я пытаюсь отмахнуться от этого, потому что технически я ни хрена не говорил о Кате. Слишком многие из моих товарищей по команде знают ее лично и общаются с ней.

Это из-за Моники я несу чушь. Несмотря на то, что ребенок находится за сотни миль от меня, она все еще умудряется вызывать у меня сильное беспокойство и стресс, учитывая, как часто мама звонит мне, чтобы рассказать об ужасном поведении моей младшей сестры.

— Похоже, что так, хотя я не вижу сходства между вами двумя, — он указывает между нами. У Кати ярко-каштановые локоны, которые достались ей от папы и которые блестят золотисто-рыжими на солнце. У меня темные волосы моей мамы. — Я на самом деле на секунду подумал, что ты Отэм. Я слышал, что она была здесь, и предположил, что вы снова сошлись с ней.

Звук ее имени заставляет меня непроизвольно реагировать, мое тело напрягается, по рукам бегут мурашки. Я бросаю взгляд на Грету, ожидая ее реакции, когда это мерзкое зеленое чудовище поднимет голову. Я готов успокоить ее сладкими словами и искусными выражениями обольщения и верности. Но вся эта подготовка напрасна. Вместо того, чтобы проявилась ревность, я ничего не получаю. Буквально. Выражение ее лица совершенно пустое.

— Нет, — отвечаю я, расправляя плечи и игнорируя свое теперь уязвленное эго, прилагая усилия, чтобы игнорировать, присутствие Греты, сосредоточившись на лице тренера. — Отэм и я больше не встречаемся.

Тренер моргает, глядя на меня, в уголках его глаз появляются морщинки. Но также быстро, как появляется сомнение, оно исчезает, а на его месте появляется очаровательная улыбка.

— Тогда разговор в раздевалке, должно быть, был неверным.

Я киваю и смотрю на Катю.

— Пойдем, поищем ванную на другой стороне дома.

— В этом нет необходимости, — перебивает Грета, прежде чем мы успеваем сделать хоть шаг. — Это прямо по коридору. Поверни налево, и это первая дверь справа.

Я смотрю на тренера, чтобы узнать, все ли в порядке, и он коротко кивает мне. Все еще игнорируя Грету, я пробираюсь мимо них двоих, дуэта отца и дочери, стоящих по разные стороны стены, чтобы дать нам место. Но меня останавливают, когда я пытаюсь пройти мимо тренера.