ЛЮДИ КРОВИ - Троуп Алан - Страница 20

– Ты собираешься познакомить меня со своей семьей? – спрашиваю я.

– О, нет… пока нет, – отвечает она и резко набирает высоту.

– Но разве они не должны знать о том, что произошло между нами?

– Они уже знают.

Ну конечно же! Мне следовало догадаться, что не только члены моей семьи способны передавать мысли на большие расстояния.

– И что?

– Мама очень взволнована… Она уже готовится к пиру.

Я опять чувствую себя чужаком, незнакомым с обычаями.

– К пиру?

– Конечно. Он состоится через несколько дней, когда все будет готово. Тогда-то ты и познакомишься с моими родственниками. Они тебе понравятся. Папу иногда боятся, но, я уверена, он хорошо к тебе отнесется,- она смеется.- А что ему теперь остается?

Она пролетает в нескольких футах от вершины холма, опускается в другую долину. Я следую за ней, за моей невестой, будущей матерью моего ребенка. Мне очень хочется всего этого… Но только… все случилось так быстро! Я даже завидую людям со всеми их свиданиями, ухаживаниями, ритуалами, метаниями, сомнениями; или любовь это, или просто похоть…

У нас все проще. Половой акт, продолжение рода. Она вступает в детородный возраст, дает об этом знать своим запахом, и я должен ее взять. Я оплодотворяю ее, она зачинает, – и вот она уже навеки моя. Никаких тебе робких взглядов издалека, никаких тайных свиданий, обещаний, вообще никаких разговоров. Ни я, ни Элизабет не произнесли слова «люблю». Интересно, как бы она отреагировала на это слово. А если бы другой успел раньше меня или убил меня в поединке, она теперь летела бы рядом с ним и была бы так же предана ему?

Какая-то часть меня хочет, чтобы моя невеста была со мною не только потому, что я первым ей подвернулся. Но другая моя часть утвердилась в сознании: теперь ни один из нашей породы не осмелится посягнуть на нее, пока я жив.

В пещере мы с Элизабет устраиваемся на нашем ложе из веток и листьев. Я нашла эту пещеру еще в тот раз, – говорит она, – когда у меня впервые началось…

– Я тогда почувствовал твой запах в Майами.

– Когда никто не пришел ко мне, я заплакала, но мама сказала, чтобы я не волновалась: однажды кто-нибудь обязательно найдет меня.

Полуденное солнце клонится к закату, день начинает свой путь к ночи. Я рассказываю ей о том, как искал ее.

– Питер, я так рада, что именно ты нашел меня, – говорит она, и мы оба тихо засыпаем.

Я просыпаюсь один, замерзший, и вглядываюсь в темноту. Без часов и других человеческих приспособлений мне трудно понять, сколько же я спал.

– Элизабет! – беззвучно зову я.

Не получив ответа, встаю и кружу по пещере:

– Где ты, Элизабет?

Ее ответ приходит издалека. Он нечеткий, я едва могу разобрать:

– Я охочусь. Буду позже. Спи.

Без света, книг, телевизора у меня и выбора нет,- только спать. Я вздыхаю, ложусь на постель, приготовленную для меня, вернее, для нас, моей возлюбленной, и снова думаю о путешествии, которое проделал «Большой Бэнкс», везя меня на Ямайку. Потом с тревогой вспоминаю о семье Элизабет и готовящемся большом пире, размышляю о нашем будущем возвращении домой… наконец мысли мои путаются, и сон похищает меня из реальности.

Я просыпаюсь от того, что рядом плачет ребенок. Сажусь и жду, когда глаза привыкнут к сумеркам в пещере. Тень, которую я вижу у входа, – это Элизабет. Перед ней, на каменном полу, еще две тени – намного меньше. Одна из них шевелится, и временами раздаются всхлипывания.

– Вот это ночь! – говорит Элизабет.- Я летела в Марунтаун и наткнулась на этих двоих. Одни, без всякого присмотра… шли по дороге. Как раз для нас обоих. Вот это удача! В первую же ночь, как я полетела на охоту, чтобы накормить своего мужчину!

– Элизабет! – я протестующе мотаю головой.

Она неверно понимает мой возглас, приподнимает одного из детей, мальчика лет десяти, приканчивает его одним ударом когтя и кладет передо мной. Я смотрю на его маленькое тельце и тяжело вздыхаю.

– Что-нибудь не так? – спрашивает она.

– Я не ем детей.

– Не понимаю. Это же только люди, – Элизабет подходит к другому мальчику и вспарывает ему живот. – Если бы я знала о твоих вкусах, я принесла бы тебе кого-нибудь постарше, но сейчас мне хочется есть, Питер. Я не могу приступить к еде, пока ты не начнешь.

– Почему? – спрашиваю я.

– Так заведено, – она пожимает плечами.

Я принуждаю себя поесть. Меня подташнивает от вкусного нежного детского мяса. Она доедает за мной.

Потом подходит ко мне, ложится рядом.

– Не сердись на меня, – говорит она.

– Ты такая, какая есть, – отвечаю я.

– Нет, Питер, это мы такие, какие есть.

«Вот именно, – думаю я. – Интересно, поймет ли она когда-нибудь меня».

– Ты выросла в своем мире, – говорю я. – А я – сразу в двух мирах. Иногда мне нелегко приходится.

Элизабет придвигается поближе, нежно, медленно, ритмично поглаживает меня хвостом.

– Скоро ты сможешь показать мне свой второй мир. Но сейчас ты в моем мире!

Я покорно киваю:

– Когда мы вернемся в мой мир, тебе придется научиться быть более осторожной. Похищать детей слишком опасно. Эти люди такие странные. Они могут ужасно обращаться со своими детьми, но если ребенок вдруг пропадает, они с ума сходят. Если их ребенка убьют, они из-под земли достанут убийцу.

Даже мой отец, который был сам не свой до детского мяса, нечасто позволял себе лакомиться им.

– Они всего лишь люди – мягкие и слабые,- говорит Элизабет.- Папа не обращает на них внимания.

– Может, и так,- возражаю я,- но их миллионы, и у них есть ружья, пушки и бомбы, перед которыми даже мы бессильны. Здесь мы в относительной безопасности, но в Майами похищение ребенка могло бы стоить нам жизни.

Она, насупившись, отодвигается от меня:

– Кажется, ты пытаешься запугать меня.

«Как мало она знает о нашем мире», – думаю я.

Я смотрю на нее и вспоминаю, что она не прочитала ни одной книги, не видела ни одного кинофильма.

– Мне никогда не разрешали покидать Страну Дыр,- говорит она.- Океан я видела только с воздуха. Он там, за равниной. Он, кажется, голубой.

Мне предстоит столько показать ей. Ее наивность умиляет меня. Я тянусь к ней:

– Элизабет, я вовсе не хотел пугать тебя. Просто я не хочу, чтобы кто-нибудь причинил тебе боль.

Она одаривает меня легкой улыбкой, приникает ко мне и снова начинает поглаживать меня хвостом. Я не могу не отозваться на эти чувственные прикосновения.

– Опять, Элизабет? Ты не устала?

Она смеется, и я радуюсь серебряному звону колокольчиков.

– Ты ведь уже беременна. Я не чувствую твоего запаха с тех пор, как мы впервые соединились.

– Питер, ты так многого не знаешь! Да, я хочу делать это опять и опять. Почему бы и нет? Нет, я не устала от этого. Мама говорит, что это наш особый дар. Мы можем заниматься этим сколько угодно.

Пещера наполняется ароматом корицы и мускуса. Ноздри мои трепещут, дыхание становится частым.

– Так не честно! – рычу я.

– Разве ты не хотел этого? – смеется она. – До того, как мы встретились, у меня не было выбора. Мне приходилось распространять свой запах.

Теперь все иначе. После первого раза мы можем делать это по желанию. Но только с нашим избранником.

Она поворачивается ко мне животом, и я задыхаюсь от восторга.

– Питер, – говорит она, – это ничего, что я беременна. Наш ребенок родится только через одиннадцать месяцев. Ты ведь не согласишься обходиться без меня все это время, правда?

Я и дня не могу обойтись без тебя, – признаюсь я, вдыхаю ее волшебный запах, оплетаю ее хвост

своим.

– Прежде чем мы начнем, Питер, я должна сказать тебе, что это будет в последний раз здесь, в пещере. Мне очень жаль. Надо было сказать тебе раньше. Завтра родители ждут меня домой – помогать готовиться к пиру. Тебе лучше вернуться на свою лодку. Мама говорит, что мой брат встретит тебя в Фолмутской бухте.

– Нет, – не соглашаюсь я. – Как он узнает меня? Ты должна лететь со мной. Мы можем вдвоем встретить твоего брата.