"Фантастика 2024-110". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Войтенко Алекс - Страница 796

А потом Хэла нахмурилась, прислушалась… повела головой.

— Что? — вскинулся Рэтар, не открывая глаз, но удерживая её, сильнее, словно она собиралась уйти. Ведьма ухмыльнулась.

— Всё хорошо, — ответила она, замирая.

Но это чувство, что что-то… напряглась, пытаясь понять, что изменилось.

— Рэтар? — позвала она и феран открыл глаза. — Ты слышишь?

Он тоже прислушался, потом с вопросом посмотрел на ведьму.

— Слышу что? — спросил феран.

— Птицы поют, — ответила Хэла, понимая, что не пели до сих пор, а сейчас надрываются, словно их там тьма, откуда только взялось столько, чирикают себя не помня.

— Это халовки, — отозвался Рэтар глухо, окончатльно просыпаясь.

— Халовки? — спросила Хэла. — Прям, как я?

— Да, и ты на них похожа, — ухмыльнулся феран, всматриваясь в окно.

— Не умею молчать? — уточнила ведьма.

— Нет, — улыбнулся он, притягивая её к себе, целуя в лоб. — Они необычные. Маленькие. Это первая птица, которая прилетает, когда уходит холод. Она в это время серенькая. Когда ищет себе пару, то становится яркой, невероятно красивой, и петь начинает по-другому. А когда на гнезде сидит, то становится такого цвета, как ствол дерева, или такого, как листва. Зависит от места гнездования. Её найти невозможно практически. А пением она начинает подражать другим птицам, чтобы запутать хищников. А потом она снова становится серенькой, и улетает в тепло, когда приходят холода.

— То есть, пришло тепло? — сделала вывод женщина.

— Боги, Хэла, я не слышал это пение три тира, — у Рэтара было такое лицо, его будто поразило это явление, привычное раньше, но теперь ценное, уникальное почти. — Кажется и вправду это оно.

Феран замер, слушая щебетание.

— То есть наконец весна пришла, раз эти птицы прилетели?

— Весна? Это пора цветения у тебя в мире?

— Да. Зима — холод. Зима ушла, весна пришла, — пояснила она, потом просияла. — Так может это Милка работать начала, а?

— Это, — Рэтар встрепенулся и перевёл взгляд на Хэлу, потом улыбнулся. — Может быть.

— Надо было меня раньше высечь! — воскликнула ведьма с деланной досадой, смотря на реакцию Рэтара.

С мгновение он был под впечатлением от прилетевших птиц и осознания, что наконец-то эти дурацкие холода уйдут, потом нахмурился и уставился на неё. Взвился и простонал:

— Хэла, да что ж, — и невозможно было понять злиться он, или нет.

— Я пошутила, Рэтар, — поспешила ретироваться она.

— Не смей, — рыкнул феран, подминая её под себя, — так шутить, слышишь?

— Буду, — упрямо выдохнула ведьма.

— Хэла, нет! — всё-таки Рэтар разозлился.

— Это уже фигня, — прошептала она, обнимая его. — И ты меня тискаешь, когда злишься.

— Несносная моя ведьма, — покачал головой Рэтар. — Зараза ты, боги!

— Вчера прита, значит, а сегодня зараза? — она повела бровью.

— Да. Зараза. Хворь, язва, лихорадка, болезнь — всё моё, — прохрипел он и толчком зашёл в неё, выбивая дух напрочь. — Люблю тебя, Хэла.

И нежно прошёлся губами по её подбородку, когда она откинула голову назад, в гортанном возгласе, от его неожиданного вторжения. Пальцы вцепились в его спину. Рэтар легонько переместил её и найдя губы поцеловал.

— Я люблю тебя, Рэтар, — выдохнула Хэла ему в губы и голодной первобытной страстью их снова снесло в бездну греха.

Глава 8

Проснувшись, когда Изар уже зашёл, почувствовав рядом Хэлу, Рэтару захотелось взвыть. В нём было невыносимо острое желание, чтобы она была частью него самого. Не отдельной. Чтобы не могли сделать так, будто её может не быть, или её можно отобрать, злым желанием кого бы то ни было, а если сделали, то выдрали куском тела и он бы уже не мог жить дальше. Эта мысль душила, потому что была неправильной, но избавиться от неё Рэтар не мог.

И, хотры его разорвите, но после близости он чувствовал, что что-то не так. Что-то неуловимо изменилось в ней, что-то надорвалось, надломилось. Она стала другой. И конечно Рэтар понимал, что ничего не исправить, только сделать так, чтобы не испортить сильнее. Но и принять было так невыносимо больно.

У него поднялась рука на его Хэлу.

Никогда так не трясло, стоять было больно — каждое движение причиняло дикие страдания. А она…

То тёпло, с которым Хэла на него посмотрела, когда шла к столбу. Боги! Вывернуло, скрутило, уничтожило… всего взгляд и он готов был умереть, потому что внутри бушевало такое невыносимое пламя, причиняющее загранную боль. И лучше бы оно его испепелило. Потом стало ещё хуже.

Когда порол, так отчаянно старался сделать всё правильно, но как такое вообще возможно? Рэтар погрузился в такую тьму, что думал уже не сможет выбраться. Пелена теней, обречённая, жгучая, окутала, пожрала. Каждый удар был им ощутим на своей шкуре. И это острое понимание, что теряет, теряет, творит невообразимое, чему нет прощения… он и не ждал…

Хотелось, чтобы она ушла после этого, чтобы не видела его больше, потому что её взгляда, который станет чужим, он не выдержит.

Кажется такой боли Рэтар не испытывал никогда прежде, он был готов умирать ещё сотни раз, но вот это… ничто в его жизни не смогло сравниться с этим. Потому что всё то с чем бороться нельзя — нужно просто принять. Но не было внутри примирения с его поступком, он должен был найти другой выход, должен был…

И то, что не было никакой её вины, то что это наказание для него… а Хэлу просто втянуло в этот водоворот, случайно, потому что она была с ним рядом. Потому что нельзя было делать её своей, потому что она знала, что так будет, а он упрямо пытался доказать ей обратное.

И пока Рэтар сидел за столом, считая мгновения оставшиеся до конца этой жуткой кошмарной пытки, пытался делать вид, что всё хорошо. Уже одно то, что сказал фразу про палача за пиршественным столом, было очень плохо, но не смог сдержаться, да и пусть великий потешит себя тем, что добился того, чего хотел. Сделал так больно, что Рэтар сорвался. Пусть он радовался, что указал на место своему не больше чем сторожевому сиргу, — так и было.

А эта показная жалость? Это примирение в лице девки из харна правителя… смешно и тошно. С одной стороны ферану Изарии сделали подарок, оказали милость, а с другой — снова проверка.

Благо было уже наплевать, благо сил на сопротивление не было, ведь где-то там была его Хэла, его родная, любимая Хэла, несносная его ведьма. Ей было плохо и больно, она была изувечена его руками, принесена в жертву его долгу, его народу, а он был тут — пил, жрал, сидел окружённый мерзостью происходящей вокруг похоти, сам утопал в ней, что потом и не отмыться. А хотелось туда, хотелось обнять, пожалеть, найти мага, чтобы вылечить, хотелось исцеловать всю, прося прощения, хотя не рассчитывал быть прощённым, не ждал.

Пил, как проклятый, чтобы не взвыть в голос, а опьянеть никак не мог.

Девица висела у Рэтара на шее, шептала что-то в ухо, руки её вездесущие жгли, словно клеймили его. Губы. Тошнило, откровенно выворачивало. Раньше было всё равно на подобное, а сейчас — невыносимо. Она мешала ему скорбеть, мешала так назойливо, что захотелось искалечить, уничтожить, прибить.

Рэтар встретился со взглядом великого эла. И сколько было в этом взгляде. Мысль, что лучше бы правитель сдох, яркой вспышкой полоснула по принципам и клятвам ферана Изарии, затмило долг перед народом и попрало его ответственность перед всеми теми, кого он, как феран, обязан был защищать.

Он унял себя и позволил наложнице великого себя утянуть, потому что хотелось уйти, а по-другому было нельзя это сделать. Но одно дело уйти, а другое выполнить то, чего от Рэтара ждали. И уж если терпел прикосновения наложницы, то когда пришлось прикоснуться к ней самому, стало совсем жутко. Сердце остановилось.

Гнев яростно взметнулся внутри и, дотащив девку по рабочей комнаты отца, швырнул на ближайшую поверхность, задрал юбки и наверное сделал бы всё жестоко, но как ждали, и когда надежды нет, ввяз по полную в трясину, когда давно нет воздуха, а лёгкие наполнились тухлой водой… но его остановил Элгор.