Язычники (ЛП) - Энн Шеридан - Страница 25

Я смотрю снова на банку, и дрожь пробегает по моей спине, прежде чем я быстро меняю тему, нуждаясь в том, чтобы мои мысли были где угодно, только не там.

— Что ты здесь делаешь? — Спрашиваю я. — Ты знаешь, что твои братья устроят тебе неприятности.

— Пошли они нахуй, — говорит он. — Я был заперт в этой кровати несколько дней. Мне нужно было выбраться. Кроме того, не так весело сидеть взаперти в той комнате, когда тебя нет рядом, прячущейся под моими одеялами.

Мои щеки заливаются ярким румянцем, вспоминая, как я скользнула под одеяло и взяла его в рот после второго… или, может быть, третьего раза, когда я трахнула его ночью. Но что я могу сказать? Я просто не могла насытиться им. Черт, если бы сейчас его что-то явно не сводило с ума, я бы, наверное, уже стояла на коленях, с полным ртом и слезящимися глазами, захлебываясь его толстым членом.

— Сейчас, сейчас, — поддразниваю я. — Не будь таким грубым.

Маркус закатывает глаза и кладет мою руку себе на колени, прежде чем испустить глубокий вздох.

— Расскажи мне, что ты помнишь о той сучке в капюшоне, которая стреляла в меня.

Я хмурюсь, когда смотрю на него, застигнутая врасплох его вопросом. Он старательно избегал темы сучки в капюшоне, так что это было последнее, что я ожидала услышать из его уст.

— О, ммм… Я действительно мало что могу тебе рассказать. Ее голова была опущена, и капюшон закрывал большую часть лица, но у нее были светлые волосы, какие-то длинные и спутанные, как будто их давно не мыли.

— Рост?

— Невысокий, — констатирую я. — Может быть, на дюйм ниже меня, но я могу ошибаться. Не похоже на то, что мы стояли спина к спине с рулеткой и рисовали маленькие линии над нашими головами на гипсокартоне.

— Шейн, — ворчит Маркус, явно не в настроении выслушивать мой бред.

— Извини, — бормочу я, но я просто не уверена, что все это действительно очень полезно. — Была середина ночи, и было темно. Ты не можешь полагаться на мою память, особенно после того, что произошло после этого. Я целенаправленно пыталась забыть все это.

Маркус качает головой.

— Не надо. Первобытный страх и эмоции от этих переживаний — вот что заставляет тебя добиваться большего. Это величайший катализатор, который ты только можешь получить, он постоянно делает тебя сильнее. Это придаст тебе сил всегда стремиться к большему и никогда не возвращаться к тем же обстоятельствам, которые сломают тебя.

Я таращусь на него, совершенно сбитая с толку тем странным взглядом, которым он смотрит на мир.

— Если это твоя речь "учись на своих ошибках", то над ней нужно поработать.

Маркус закатывает глаза и возвращается к делу, его взгляд возвращается к банке.

— Что она сказала? Расскажи мне точно.

Я пытаюсь вспомнить тот момент, когда сучка в капюшоне пробралась в мою комнату.

— Она пыталась сказать мне, что мне нужно бежать от вас всех. Что она не хотела, чтобы вы, ребята, причинили мне боль так же, как вы причинили ее ей.

— Причинили ей боль? Что, черт возьми, это должно значить?

— Откуда, блядь, мне знать? — Я огрызаюсь в ответ. — Не похоже, что эта сучка предлагала пригласить меня куда-нибудь посидеть и поболтать за булочками с джемом. — Маркус бросает на меня непонимающий взгляд, и я вздыхаю, продолжая перечислять маленькие кусочки, которые я могу вспомнить. — Она хотела, чтобы я сбежала, но я отказалась, потому что мы только что обсудили всю эту чушь типа ‘С вами, ребята, мне здесь безопаснее’, и ей это не понравилось, но это явно было ее главной целью. Она повторила это несколько раз, с каждым разом все больше злясь на то, что я не упала на колени и не поблагодарила ее за такую замечательную возможность, и тогда она сказала мне, что если я не выполню ее просьбу, она заставит меня бежать.

— Именно тогда она выстрелила в меня, зная, что мои братья предположат худшее, — заканчивает за меня Маркус.

— Вот именно, — говорю я. — Хотя был один момент, я не могу точно вспомнить, что побудило ее сказать это, но она назвала вас всех своими, как будто вы все когда-то что-то значили для нее, а может быть, и до сих пор.

Губы Маркуса сжимаются в тонкую линию, и я смотрю на него, мое сердце учащенно бьется.

— Ты знаешь, кто это, не так ли?

Он смотрит в мою сторону, в его глазах застыло сожаление.

— Светлые волосы, ты сказала? — Я киваю, и он на мгновение закрывает глаза, как будто не может поверить в то, что собирается сказать. — Черт, я… этого не может быть. Я видел, как она умерла прямо у меня на глазах, но все указывает на то, что это Флик.

Я судорожно втягиваю воздух, хмурясь, когда наблюдаю за замешательством, искажающим его лицо.

— Фелисити? — Спрашиваю я, мой вопрос звучит скорее как озадаченное ворчание. Я смотрю вниз и указываю на татуировку ‘Фелисити’ покрывающую ребра Маркуса. — Эта Фелисити? Как, Фелисити — почти невеста Романа.

— Именно, — подтверждает он.

Я качаю головой, яростная ревность пронзает меня при мысли, что женщина, которой когда-то принадлежали все их сердца, все еще может быть где-то там. Но более того, она рядом и более чем готова попытаться украсть их у меня. Черт возьми, она подготовлена и готова застрелить их, если это означает разлучить нас.

— Нет, — говорю я. — Это не имеет смысла. Она мертва. Вы все видели, как она умерла. Фелисити больше нет, и вы не должны позволять себе надеяться на мертвую женщину. Вы только навредите себе. Это должен быть кто-то другой, другая женщина, с которой вы, ребята, жестоко обошлись, кто-то, кто все еще надеется вернуть вас.

— Больше никого нет, — говорит он мне. — Все дороги ведут к ней.

Я падаю обратно на диван, жестокая ревность пронзает меня, как нож, но когда Маркус смотрит на меня сверху вниз, эта ревность превращается в смущение.

— Посмотри на себя, — смеется он. — Я и не подозревал, что моя маленькая стокгольмская воительница такая ревнивая. В чем дело? Беспокоишься, что она ворвется сюда и заберет меня у тебя?

Я прищуриваюсь и сурово смотрю на него, нисколько не впечатленная его бредом.

— Больше похоже на беспокойство, что она собирается ворваться сюда и снова попытать счастье, только на этот раз она будет целиться между глаз, — бормочу я. — Но для протокола, я не ревную, а жажду мести. Эта сука стреляла в тебя. Неважно, кто она, я хочу придушить ее, даже если для этого придется во второй раз забрать ее у Романа.

— Хорошо, — медленно произносит Маркус, наблюдая за мной на секунду дольше, чем необходимо, чтобы хорошо прочесть мои эмоции. — Тебе не о чем беспокоиться. Была это Флик или нет, сучка закончит в неглубокой могиле за то, что она сделала. Ты не можешь жить и рассказывать эту историю, особенно когда в ней замешан брат ДеАнджелис.

— Разве я этого не знаю? — ворчу я.

Маркус смеется, и я бросаю на него свирепый взгляд в ответ.

— Тебе лучше не смеяться над моими страданиями, — огрызаюсь я.

Он сжимает мою руку, когда он поднимает ее и прижимается губами к костяшкам моих пальцев.

— Я не смеюсь, — говорит он, ухмылка все еще играет на его теплых губах. — Просто ты сказала, что не ревнуешь. Ты дерьмовая лгунья, но это очаровательно.

Я высвобождаю руку и фыркаю, снова уставившись на дурацкую баночку с языком.

— Я не очаровательная и не лгунья, — бормочу я, более чем осознавая, что лгу прямо сейчас. — Я — рассказчик загадок, и никогда не выдаю того, что у меня на самом деле на уме.

— Да, — усмехается он. — Ты лгунья, но только когда это имеет значение.

Я вздыхаю и закидываю ноги на кофейный столик, уверенная, что мне, вероятно, следует принять обезболивающее прямо сейчас, если я вообще планирую сегодня ночью поспать.

— Ты поэтому здесь? — Спрашиваю я. — Ты думал о том, что произошло?

Маркус кивает.

— Я не мог снова заснуть после твоего телефонного звонка, и без того, чтобы кто-то здесь запихивал мне в горло обезболивающее, мой разум не был таким затуманенным. Я смог начать собирать все воедино и понял, что в ней было что-то знакомое, но я не мог понять, что именно. Хотя в этом просто нет никакого смысла. Это сводит меня с ума.