Язычники (ЛП) - Энн Шеридан - Страница 53

23

Вокруг меня звучат сатанинские песнопения, когда я, разинув рот, смотрю на женщину, лежащую на спине на старом мраморном гробу, ее руки и ноги прикованы цепями по бокам, а вокруг нее крутятся мужчины, наблюдающие за тем, как человек, которого можно назвать дьяволом, разрезает ее кожу. Она кричит и корчится в агонии, и мои глаза мгновенно наполняются обжигающе горячими слезами.

— Не надо, — бормочет Роман, читая мои мысли, даже не глядя в мою сторону. — Она согласилась на это. Если ты помчишься туда с горячей головой, это приведет лишь к тому, что ты станешь следующей.

Блядь.

Я отступаю назад и делаю все, что в моих силах, чтобы спрятаться за братьями, пока они пробираются через переполненную вечеринку. Когда Леви сказал мне, что эти люди такие же плохие, как и они, я подумала, что он преувеличивает, потому что никто не может быть настолько злым, но, видя, какие мужчины собрались в этой комнате, я зря в нем сомневалась.

Здесь есть женщины, одетые так же, как и я, — со шрамами и всем остальным. Одни носят свои ошейники с гордостью, другие выглядят так, будто вот-вот сломаются, и именно они вызывают у меня желание броситься на них. Большинство мужчин в зале сидят на красных замшевых диванах и выглядят как сборище мерзавцев с виски со льдом, а их острые ядовитые взгляды путешествуют по женщинам в зале, по тем, которые уже принадлежат кому-то другому.

Женщин лапают слева, справа и по центру. Женщины за барной стойкой. Женщины разгуливают, как выставочные пони. Женщин используют в качестве контейнеров для человеческой спермы. Меня тошнит от этого. Вся гребаная комната усеяна женщинами, как гребаными украшениями. Они стоят по всему помещению, прикованные к гребаным пьедесталам, чтобы больные ублюдки, которые их разглядывают, могли их поиметь. Я нахожусь здесь меньше минуты и уже видела, как по меньшей мере четверо мужчин насиловали женщин без ошейников.

Горячая, обжигающая ярость разрывает меня на части, и я стараюсь вглядеться в каждое лицо в комнате, запечатлевая их в памяти. Я не сомневаюсь, что каждый ублюдок здесь находится в каком-то из списков “самых разыскиваемых”, и если мне когда-нибудь представится такая возможность, я лично доставлю их прямо в тюремные камеры, возможно, без нескольких важных частей тела.

Чем глубже мы заходим в комнату, тем тяжелее становится переваривать увиденное, и я опускаю взгляд в пол, не в силах смотреть на это ни секундой дольше. В комнате пахнет кровью, выпивкой и сексом, а мучительные крики заглушают тяжелую музыку. Я не могу быть здесь. Одно дело думать, что я достаточно сильна, чтобы иметь какую-то власть в гребаном мире мальчишеской мафии, но то, что происходит прямо здесь, намного превосходит все, что я могла себе представить.

Гости начинают узнавать братьев и останавливать их, чтобы поздороваться, а когда они знакомятся со мной, смеются и поздравляют парней с тем, что у них появилась новая девушка, которая умеет держать язык за зубами, оставляя меня гадать, кого, блядь, они приводили сюда до меня и что, блядь, с ними произошло.

Проходит несколько минут, и после того, как все больше и больше мужчин подходят, чтобы поближе познакомиться с самыми страшными злодеями страны, пожать им руки и расспросить об их самых грязных маленьких секретах, Маркус начинает уводить меня, скрывая от всеобщего внимания.

Отсутствие защиты со стороны двух других его братьев за моей спиной беспокоит меня, но я все равно следую за ним, более чем готовая спрятаться в углу комнаты. Мы проходим мимо некоторых сомнительных мест, и я делаю все возможное, чтобы не отрывать взгляда от пола и выглядеть безупречной маленькой рабыней, которую братья прекрасно обучили.

Он ведет меня прямо к лестнице, и когда он делает первый шаг, мой взгляд поднимается и расширяется от ужаса.

— Нет, — шиплю я, оттягивая назад свои запястья, пока он пытается повести меня вверх по небольшой лестнице рядом с одним из многочисленных пьедесталов, возвышающихся над вечеринкой.

Маркус тянет меня за запястье, заставляя двигаться и умело маскируя мое сопротивление под неловкую возню. Не имея выбора и чертовски уверенная, что не хочу привлекать к себе лишнего внимания, я неохотно поднимаюсь по нескольким ступенькам, пока не оказываюсь на вершине небольшой платформы с твердой колонной за спиной.

Маркус становится прямо передо мной, так близко, что мой бюстгальтер в стиле бондажа прижимается к его рубашке.

— Я не хочу быть здесь, — шиплю я, когда он обхватывает меня и берется за маленькие наручники по обе стороны колонны.

— Я знаю, — тихо бормочет он. — Но это наш единственный гребаный выбор. Я не могу нянчиться с тобой там, внизу, так что либо ты будешь здесь, где мы сможем наблюдать за тобой издалека, либо в толпе, где тебя заберут, чтобы какой-нибудь тупой ублюдок мог сказать, что он взял то, что принадлежит нам.

— Но…

— Прекрати, — прошипел он сквозь стиснутые челюсти. — Если ты устроишь гребаную сцену, то получишь еще большую мишень на свою спину. Просто стой здесь и выгляди красиво. Это все, что тебе нужно делать. Не смотри на людей вокруг. Не обращай внимания на грязных ублюдков, которые кончают от одной мысли о том, что могут обладать твоим телом. Не смотри на это гребаное жертвоприношение через всю комнату, и, черт возьми, не пытайся быть гребаным героем, потому что это приведет только к твоей гибели. Ты меня понимаешь?

Я выдерживаю его взгляд и борюсь с желанием закричать, прежде чем, наконец, киваю, понимая, насколько он прав. Я прикована наручниками к чертовой колонне у себя за спиной, и хотя это делает меня легкой мишенью, если кто-то попытается что-то сделать, скрыться будет невозможно. Парни увидят и смогут что-нибудь предпринять. Но если бы я оказалась в этой толпе, кому-то было бы слишком легко утащить меня.

Маркус наконец опускает взгляд, освобождая меня от своего напряженного взгляда. Он наклоняется и берет меня за лодыжку. Только когда прохладные наручники смыкаются вокруг моей кожи, я понимаю, в какую беду я влипла.

— Маркус, — умоляю я, мой голос такой низкий и испуганный. — Пожалуйста. Не надо. Я знаю, ты все еще злишься из-за того, что произошло прошлой ночью, но, пожалуйста, не надевай наручники на мои лодыжки. Не оставляй меня совершенно беззащитной.

Он поднимает на меня взгляд, и я вижу страх в его глазах — страх потерять меня, страх, что со мной что-нибудь случится здесь, что он уйдет, когда я буду нуждаться в нем больше всего, но если его поймают за тем, что он был снисходителен ко мне, на него навесят ярлык слабака, и массы отвернутся от него. Его взгляд отводится почти сразу, как только встречается с моим, и он берет меня за другую лодыжку, прежде чем быстро защелкнуть ее в кандалы, оставляя мои ноги раздвинутыми и на виду у всех.

И вот так просто Маркус поворачивается спиной и уходит, оставляя меня на всеобщее обозрение.

Он широкими шагами пересекает комнату, и я не свожу с него глаз, пока он подходит к бару, достает косяк, подкуривает, но воздерживается от затяжки. Следующим я нахожу Романа, он ближе всех, и хотя он кажется хладнокровным, спокойным и собранным, на самом деле это совсем не так. Его мышцы напряжены, готовый в любой момент перейти к действию.

Леви стоит в другом конце комнаты и разговаривает с каким-то парнем, похожим на того, кому вы улыбнетесь в зале заседаний, чтобы через несколько часов оказаться запертым в его шкафу с вывалившимися наружу кишками.

Они сказали, что пришли сюда, чтобы встретиться с кем-то, кто последние несколько лет оставался вне поля зрения, но, когда я смотрю вокруг, невозможно сказать, кто бы это мог быть. Каждый ублюдок здесь такой же сомнительный, как и следующий.

Мой взгляд перемещается взад-вперед по комнате, постоянно наблюдая за лестницей у пьедестала, одновременно присматривая за парнями и убеждаясь, что никто из нас не попадет в беду. Я в третий раз обвожу взглядом комнату, когда мужчина и его девушка в ошейнике поднимаются на пьедестал.