Эта больная любовь (ЛП) - Холл Джесси - Страница 63

Мы все выравниваем дыхание, прежде чем Эроу наконец вырывается, и я чувствую, как из меня вытекает смесь нашего освобождения и капает на Нокса под нами. Оглянувшись через плечо, я вижу, как он вытирает свой полуэрегированный член о бедро Нокса, обтянутое джинсами, продолжая унизительные игры.

Помогая мне вернуться в платье и натянув штаны, Эроу грубо хватает меня за лицо, сжимая щеки, пока мои губы не разойдутся. Он плюет мне в рот, смазывая мой язык своей слюной, а затем засовывает свой язык мне в рот и целует меня с неистовой страстью, не свойственной этому миру.

Наши губы расходятся, и мы оба задыхаемся, прижавшись друг к другу лбами, а мое тело покрыто его краской, пачкая меня так, как это делает он.

Я тону в нашей дисфункции. Живу ради хаотичных мечтаний о будущем, наполненном обещаниями темноты и бесконечной одержимости. Если это смерть, то я больше никогда не хочу видеть свет жизни.

Достав из кармана ключ, он бросает его на обнаженную грудь Нокса, продолжая смотреть на меня, в его взгляде — одержимость и обладание.

Если для него это был тест на доверие, то он его провалил. Если что и было, так это то, что он продемонстрировал, насколько безумно он ко мне привязан и что мысль о том, что кто-то может прикоснуться к тому, что принадлежит ему, полностью исключена. Но наши планы по разрушению этого института превосходят его притязания на меня. Если он хочет отомстить, ему нужно полностью довериться мне и позволить себе невообразимое.

— Спасибо за комнату, — самодовольно комментирует он своему другу.

— Да пошел ты! — выплевывает Нокс, глядя на беспорядок, который мы устроили на его штанах.

— Да, спасибо за все, Нокс. — Я жеманно улыбаюсь Эроу, а он одобрительно ухмыляется в ответ, обхватывает меня за шею и ведет к двери.

— И ты тоже! — кричит он в ответ, и перед самым закрытием двери я слышу, как он весело бормочет: — Больные, эгоистичные ублюдки.

43. Ценность

Я никогда не был зависим от наркотиков, но я видел, как тяжелая сторона наркомании разрушает совершенно здоровых мужчин. Из-за нее они теряли концентрацию, попадали в ловушки, соглашались не только на средства к существованию, но и на весь свой счет ради еще одной дозы. Я даже видел, как они умирали из-за этого.

Но теперь я это понимаю.

Я бы позволил ей уничтожить меня, лишь бы почувствовать ее запах на своих губах. Я бы позволил ей полностью поглотить все мое внимание, лишь бы эти голубые глаза были подо мной. Я бы впал в отчаяние, чтобы еще раз попробовать на вкус эту сладкую, восхитительную кожу. И я бы умер, черт возьми, только за обещание в другой жизни ввести свой член в ее стены.

Она всегда была моей зависимостью. Моим дыханием. Моим существованием. А теперь, к сожалению, моей самой большой слабостью.

Я жил, дышал и купался в ней. Она была моей, а я — ее, и любой, кто даже подумает о том, чтобы встать между ними, заработает пулю в мозг.

После нашего дикого траха в клубе я отвез ее обратно в хижину. Она попросила принять душ одна, но я ей в этом отказал. Я хотел помыть ее. Мне нужно было вымыть ее своими руками, ухаживая за сексуальным маленьким телом, которое доставляло мне столько удовольствия. Обеспечить ей комфорт, которого она заслуживала, после того как позволила мне изнасиловать ее так, как я жаждал.

Она была богиней в той комнате перед нами. Нокс видел и трахал множество женщин в своей жизни, но Брайони приковывала наше внимание, как никто другой. Она обладала властью над своей сексуальностью, которую только начала осваивать.

Нехотя она позволила мне вымыть ее, глядя на меня, как злобный маленький щенок под теплой водой, пока я мыл ее мылом с вишневым ароматом и очищал каждый дюйм ее сладкого, извилистого тела.

Я чувствовал некоторое возбуждение от этого действия, так как ее взгляд на меня становился все глубже, и это начало выводить меня из себя.

— Тебе лучше понять, что я всегда буду делать это после того, как мы потрахаемся.

— Что именно? — начала она, наклонив голову, отчего ее длинные мокрые волосы рассыпались по плечам. — Лишать меня свободы?

Я крепче сжимаю руку в кулак, пока мой взгляд ожесточается.

— Я не могу переходить из одной тюрьмы в другую, Эроу, — говорит она более мягким тоном. — Я знаю, что ты претендуешь на меня, но я не объект. И как бы тебе ни хотелось этого, я тебе не принадлежу. Никому не принадлежу. Ни церкви. Ни Эроу.

Она злит меня не меньше, чем возбуждает, когда вот так демонстрирует свою силу. Очевидно, она проверяла меня в той комнате частного клуба, раздвигая границы, чтобы увидеть, куда я упаду, когда дело дойдет до того, чтобы поделиться ею.

Эроу будет владеть тобой, детка.

Я провожу ладонью по ее шее, медленно обводя пальцами пульсирующую плоть, которая оживает под моими прикосновениями, и скольжу рукой по ней, прежде чем грубо оттолкнуть ее к стене душевой. Она ударяется спиной, заставляя ее прекрасные набухшие груди подпрыгивать передо мной, пока воздух покидает ее легкие.

— Я твой так же, как и ты моя. Это по-другому. Это первобытно. Это проявление обожания и непреодолимого доверия. Я укрепляю тебя, а не просто претендую на тебя. Не просто владею. Мы за пределами этого. Их определения — ниже нас.

Как мне заставить ее понять глубину моих эмоций, не используя испорченные слова, которые они приучили ее понимать? Неужели убийства двух мужчин и выколотого глаза другого недостаточно?

— Ниже нас, — тихо повторяет она, понимая наш собственный, личный язык, когда ее плечи теряют напряжение, а лицо расслабляется. — Значит, ты мне доверяешь?

Я на мгновение задерживаю дыхание, понимая, что она поймала меня в ловушку. Она гораздо умнее, чем я могу себе представить.

— Вопрос в том, — продолжает она, ослабляя мою хватку и делая шаг назад. — Доверяешь ли ты мне настолько, чтобы позволить мне использовать свое тело как оружие? Оружие, которым оно должно стать, чтобы разрушить святейшие из обманчивых институтов?

Моя.

Моя.

Только моя.

Это слово не покидает меня при одной мысли. Единственное, как я могу счесть эту идею приемлемой, — это если бы я каким-то образом был там, видел это. Зная, что происходит. И, конечно, чтобы она не получала от этого никакого удовлетворения. Если я и хочу властвовать над чем-то, то только над тем, чтобы ее удовольствие было моим и только моим.

Ее руки обхватывают мою шею, возможно, желая утешить, но я не шевелюсь, и напряжение почти сразу же сжимает мою спину, как некий механизм самозащиты, который, к сожалению, укоренился во мне.

Ее большие пальцы нежно проводят по моей челюсти, нащупывая шрам на ней, затем шрам у губы. Я вздрагиваю, желая оттолкнуть ее от себя и впечатать в стену душевой кабины, прижав ее к шее, пока она не заплачет, умоляя отпустить ее. Прежде чем я успеваю осознать происходящее, она отдергивает руку и бьет меня по лицу. Сильно.

Я вздыхаю, плотно закрывая глаза от удовольствия, которое доставляет мне боль, и мышцы моей спины расслабляются, когда ее руки снова оказываются возле моей шеи. Кровь приливает к моему паху, и мой член упирается в ее пупок. Она замирает на месте под водой, и я, моргнув, открываю глаза, чтобы увидеть, как она изучает меня. Нейроны снуют направо и налево, пытаясь проанализировать психопатку.

Даже под теплым дождем, льющимся на нас из душевой кабины, я вижу слезы, наполняющие ее веки.

Самым мягким и печальным тоном она шепчет.

— Что они с тобой сделали?

Мои руки хватают ее за запястья, отстраняя от себя, пока я не отдаляю нас, чтобы закончить мытье своего тела. Мне не нужны эти слезы. Ее гребаная жалость к прошлому, которое я уже прожил.

— Эроу.

Она хватается за мое запястье, но я отталкиваю ее.

— Прекрати. Не дави на меня, Брайони. Ты лучше знаешь, что не стоит делать то, что может тебя ранить. Может, даже убьет. — Я ругаю ее как ребенка, даже не заботясь о том, что это унизительно.