Великий Гусляр - Булычев Кир - Страница 412

Грубин долго читал задание, размышлял, ворошил шевелюру, а потом сказал:

— Зайди через недельку.

Через неделю Грубин показал Ложкину прибор.

Он представлял собой две небольших плоских пластиковых подушки, которые крепились к телу жертвы подобно жилету. От подушек тянулись датчики.

— И будет работать? — спросил недоверчиво Ложкин.

— Питается от батарейки карманного фонарика, — сказал Грубин.

Сомнений, к кому прикрепить воспитательный прибор, не было.

— Коля, ты нам нужен! — крикнул Ложкин.

— Зачем? — откликнулся Гаврилов из окна.

— Ты примешь участие в испытаниях прибора, — сказал Грубин.

— На какую тему прибор?

— Для перевоспитания молодого поколения.

— Мне ни к чему, — сказал Гаврилов. — Меня с утра до вечера перевоспитывают. Мать, учителя и кому не лень.

— А результат? — спросил Грубин.

— К счастью, нулевой, — ответил трудный подросток.

— Значит, не хочешь? — Ложкин был огорчен. Он понимал, что силой прибор на Гаврилова не навесить.

Но Грубин знал, что отрицательные натуры склонны к коррупции.

— Мороженого хочешь? — спросил он.

Гаврилов снисходительно улыбнулся. Мороженое он уже перерос, и Грубин это понял.

— А что нужно? — спросил Грубин.

— Кассеты, — ответил Гаврилов.

— Сколько?

— Пять.

— Ты с ума сошел!

— Две.

— По рукам. Заходи ко мне, установим аппаратуру.

Когда процедура окончилась, Грубин поставил условия:

— Датчики не срывать. Прибор носишь сутки, несмотря на все неудобства. Стараешься перевоспитаться.

— Если будешь себя вести достойно, — сказал Ложкин, — никаких неудобств прибор тебе не причинит.

— Потерпим, — сказал Гаврилов. — Гонорар приличный. Следить за мной будете?

— Ненавязчиво, — сказал Грубин.

— Тогда три кассеты.

— Грабитель! — закричал Ложкин. Но пришлось согласиться.

Гаврилов сообщил, что намерен отправиться в парк на автобусе.

В автобусе он сразу бросился вперед и занял свободное место.

Тут в проходе возникла старушка с сумкой и медленно пошла вперед, поглядывая, где сесть. Когда она поравнялась с подростком, тот вдруг подскочил и замер в неудобной позе.

Бабушка сказала спасибо и села, а Коля глазами отыскал наблюдателей, и губы его сложились в обиженной гримасе. Грубин ободряюще улыбнулся подростку, а Ложкин спросил Грубина:

— По какому принципу?

— Когда бабуся приблизилась на критическое расстояние, фотоэлемент включил цепь, и Гаврилов получил легкий удар током в нижнюю часть спины.

Гаврилов уже протолкался к испытателям.

— Вы чего? — спросил он. — Издеваетесь?

— Нет, — сказал Грубин. — Воспитываем.

— За что током били?

— Место в автобусе надо старшим уступать. Не слышал?

— Не буду я воспитываться.

— И не надо. Кассет не получишь.

Гаврилов взвесил все «за» и «против». Тут как раз автобус остановился у парка, он выпрыгнул из него и побежал по аллее, возможно, надеясь, что наблюдатели его потеряют.

Но спешка его подвела. Он на бегу врезался в крепкого пожилого мужчину, открыл рот, чтобы произнести неуважительное слово, но так и замер с выражением крайнего отчаяния на лице.

— В чем дело? — спросил Ложкин Грубина.

— Уловив специфическое сокращение гортани, — разъяснил Грубин, — включилась парализующая система. Сейчас отпустит…

— Что же делается? — крикнул Гаврилов наблюдателям. — За что?

— Ты что хотел тому мужчине сказать?

— Но ведь не успел!

— Отказываешься от опыта?

— Потерплю, — махнул рукой Гаврилов, перед которым маячили три кассеты, и понуро побрел по аллее.

Навстречу шла Люся Сахарова, девочка из Колиного класса, тоненькая рыжеватая блондинка, нос и щеки которой украшали изящные веснушки.

— Коля! — воскликнула она. — Ты на меня не обиделся?

— Нет, — Коля проглотил слюну и кинул взгляд через плечо. В самом деле он был смертельно обижен.

— Меня вчера мама в кино не пустила, — сказала Люся. — Они в гости пошли, а меня с Петькой оставили.

Гаврилов Люсе не поверил, потому что из его разведданных следовало, что Люся была в кино, но с неким Матвеем Пикулой. В иной ситуации он сказал бы все, что думает об этом предательстве. Но на этот раз он лишь выдавил:

— К сожалению, я не могу принять ваших извинений, так как они не соответствуют действительности.

— Дурак, — обиделась Люся, которой очень хотелось сцены ревности.

Она застучала каблучками по дорожке, убежала, а Гаврилов грустно улыбнулся, глядя ей вслед.

Вся сцена свидетельствует о том, что Гаврилов сделал выводы воспитательного порядка.

— Что сейчас там происходит? — спросил Ложкин, выглядывая из-за куста.

— Учитывая тот факт, что Гаврилов смог овладеть собой, наша система переключилась на поощрение. Она его гладит.

Гаврилов не заметил поощрения. Он думал.

Потом, не глядя на наблюдателей, пошел домой.

В пути пришлось задержаться, так как в сквере у церкви Параскевы Пятницы пионеры сажали молодые деревца. Прибор заставил Гаврилова ринуться к пионерам и в течение часа копать ямы и носить воду, помогая им. Пионеры удивлялись, но не возражали. А Гаврилов думал.

Грубин с Ложкиным были довольны экспериментом. Они устали следить за Гавриловым и, когда тот вернулся домой, хотели прибор снять. Но к их удивлению, подросток наотрез от этого отказался.

— Уговор был, — сказал он, — до завтрашнего утра.

— Как действует! — Ложкин был поражен.

— Перевоспитываюсь, — коротко ответил Гаврилов.

Вечером он был вежлив с матерью, убрал и вымыл за собой посуду, подмел комнату, вымыл окна. Мать была убеждена, что он заболел, и еле сдерживала слезы.

А Гаврилов думал.

В тот день он впервые воочию столкнулся с принципом изобретательства. Он заключается в том, что изобретение обязательно палка о двух концах: оно рассчитано на благо, но от этого блага кто-то страдает. От новой сети страдает рыба, от новой плотины страдает рыба, от замечательной фабрики, построенной на берегу реки, страдает рыба, от волшебных удобрений, что выливаются на поля, а потом с дождевой водой попадают в озеро, страдает раба. Всегда найдется какая-нибудь рыба, которая пострадает от могучего прогресса.

Гаврилов не хотел быть рыбой. Даже за кассеты.

Ночью он разобрал прибор и тщательно исследовал его.

Ранее его не тянуло к изобретательству, потому что лично его это не касалось. Испытание, которому его подвергли соседи, дало толчок его творческой энергии.

Разумеется, сообразительному подростку ничего не стоило поменять в приборе полюса и получать поощрения за грубость или отлынивание от работы. Но Гаврилов сделал шаг вперед, потому что был талантлив.

За ночь он разобрал на детали ценный магнитофон «Сони» и телевизор «Рубин».

К утру новый вариант прибора был готов и отлично уместился в дедушкином серебряном портсигаре. И Гаврилов лег спать.

Разбудил его голос Грубина.

— Коля! — кричал Грубин со двора. — Сутки прошли. Держи деньги на кассеты. Отдавай машину.

— Сейчас приду, — отозвался Гаврилов.

Грубин и Ложкин стояли посреди двора.

Гаврилов вынес им прибор. Свой лежал у него в кармане.

— Давайте кассеты, — сказал он.

— Вот деньги. — Грубин полез в карман. Грубин держал слово.

— Не нужны ему деньги, — отчеканил Ложкин. — Деньги развращают молодежь. Пускай скажет спасибо, что мы его добру учили.

— Вы обещали, — кротко сказал Гаврилов.

— Вот сейчас твоей матери скажу, как ты взрослых шантажируешь! — возмутился Ложкин. — Да я… Да как ты…

И Ложкин замер с открытым ртом.

— Что такое? — удивился Грубин. — Что случилось?

Ложкин хлопал глазами и молчал.

— Уловив специфическое сокращение гортани, — спокойно ответил подросток, — включилась парализующая система.

— Да как же? — Грубин был потрясен. — Ведь Ложкин к прибору не подключен!

Гаврилов ничего не ответил.

В отличие от первобытной, примитивной модели Грубина, прибор Гаврилова действовал на расстоянии.