Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода) - Парамонов Борис Михайлович - Страница 317

Я знаю несколько случаев, когда давали срок людям, называвших коз сталинскими коровками.

Вот текст, относящийся как раз к этому времени - послевоенным сталинским годам: "Матренин двор" А.Солженицына:

"Кроме торфа, кроме сбора старых пеньков, вывороченных трактором на болоте, кроме брусники, намачиваемой на зиму в четверях ("Поточи зубки, Игнатьич",- угощала меня), кроме копки картошки, кроме беготни по пенсионному делу, она должна была еще где-то раздобывать сенца для единственной своей грязно-белой козы.

– А почему вы коровы не держите, Матрена Васильевна?

– Э-эх, Игнатьич,- разъясняла Матрена, стоя в нечистом фартуке в кухонном дверном вырезе и оборотясь к моему столу.- Мне молока и от козы хватит. А корову заведи, так она меня самою с ногами съест. У полотна не скоси - там свои хозява, а в лесу косить нету- лестничество хозяин, и в колхозе мне не велят - не колхозница, мол, теперь. Да они и колхозницы до самых белых мух всё в колхоз, а себе уж из-под снегу - что за трава? По-бывалошному кипели с сеном в межень, с Петрова до Ильина. Считалась трава - медовая.

Так, одной утельной козе собрать было сена для Матрены - труд великий. Брала она с утра мешок и серп и уходила в места, которые помнила, где трава росла по обмежкам, по задороге, по островкам среди болота. Набив мешок свежей тяжелой травой, она тащила ее домой и во дворике у себя раскладывала пластом. С мешка травы получалось подсохшего сена - навильник".

В этом качестве кормилицы коза появилась в пореволюционной литературе на самой заре советской власти. Повесть Михаила Зощенко "Коза" напечатана в 1922 году.

"Коза" - это как бы "Шинель" на советском материале: мечта убогого чиновника Забежкина (до революции - коллежского регистратора, чин мельчайший) о достойной, сытой жизни. Он видит козу во дворе дома, в котором сдается комната. Выясняется, что комната уже сдана некоему военному телеграфисту, мужчине видному. Забежкин прибегает ко всем доступным ему средствам обольщения и добивается-таки выселения телеграфиста - занимает место в сердце хозяйки Домны Павловны. Во время одного из самых страстных любовных монологов Домна начинает понимать, на что в действительности целит Забежкин. И тут же выясняется, что коза - телеграфистова. Тут уже не "Шинель" вспоминается, а "Записки сумасшедшего" - сетования Поприщина на то, что все блага жизни достаются камер-юнкерам.

А.Д.Синявский в статье "Мифы Михаила Зощенко" писал о "Козе":

"...в поле текста повести "Коза", помимо бытовой эмпирики послереволюцонной поры, действуют еще и "роковые силы"" уходящие в глубину подсознания, и, может быть, в далекое всечеловеческое прошлое, в мифы древних и первобытных религий. С этой точки зрения, всё человеческое бытие отмечено каким-то роковыми конфликтами, что и нашло выражение в судьбе Михаила Зощенко, - в частности, жизнь окрашивается конфликтом между необходимостью питаться и невозможностью это сделать в спокойном и достойном виде, между любовью к недоступной козе и страшным сознанием, что коза тебе изменит".

Мы не будем по этому поводу касаться индивидуальной мифологии Зощенко, не будем говорить о его комлексах, связанных с тем или иным из его сюжетов. Такая работа, кстати, уже проделана в монографии Александра Жолковского "Михаил Зощенко: поэтика недоверия". Психологические блоки, связанные у Зощенко с питанием, процессом еды, достаточно часто анализировались. Но этот же комплекс имел у него и сексуальную коннотацию - и это очень заметно в "Козе". Забежкин любит козу, а не Домну Павловну, и в конце повести военный телеграфист проявляет что-то вроде ревности, запрещая Забежкину навещать козу. Эта же коннотация есть и в приведенном тексте Синявского, где говорится об измене козы.

Зощенко еще раз убеждает, что любовь и голод правят миром совместно. Ведь шинель Акакия Акакиевича тоже была не просто шинелью, а милой подругой жизни.

Что ни говори, как ни отмежевывайся от Эдварда Олби, а от подобных ассоциаций уйти не просто. "Скажем так: Лиля Капитанаки звали девушку, по-козьи стучавшую каблуками".

В литературе двадцатых годов есть еще одно сочинение, в котором тема козы связана с любовной. Это рассказ Леонида Добычина "Пожалуйста". Рассказ очень небольшой, две странички, и имеет смысл целиком привести этот текст новообретенного русского классика.

"Ветеринар взял два рубля. Лекарство стоило семь гривен. - Сходите к бабке,- научили женщины, - она поможет. - Селезнева заперла калитку и в платке, засунув руки в обшлага, согнувшись, низенькая, в длинной юбке, в валенках, отправилась. Предчувствовалась оттепель. Деревья были черны. Огородные плетни делили склоны горок на кривые четырехугольники.

Дымили трубы фабрик. Новые дома стояли - с круглыми углами. Инженеры, с острыми бородками, гордые, прогуливались. Селезнева сторонилась и, остановясь, смотрела на них: ей платили сорок рублей в месяц, им - рассказывали, что шестьсот. Репейники торчали из-под снега. Серые заборы нависали. - Тетка, эй, - кричали мальчуганы и катились на салазках под ноги. Дворы внизу, с тропинками и яблонями, и луга и лес вдали видны были. У бабкиных ворот валялись головешки. Селезнева позвонила. Бабка, с темными кудряшками на лбу, пришитыми к платочку, и в шинели, отворила ей. - Смотрите на ту сосенку, - сказала бабка,- и не думайте. - Сосна синелась, высунувшись над полоской леса. Бабка бормотала. Музыка играла на катке. - Вот соль, - толкнула Селезневу бабка. - Вы подсыпьте ей... -Коза нагналсь над питьем и отвернулась от него. Понурясь, Селезнева вышла. - Вот вы где,- сказала госться в самодельной шляпе, низенькая. Селезнева поздоровалась с ней. - Он придет смотреть вас,-объявила гостья. -Я-советовала бы. Покойница была франтиха, у него всё цело - полон дом вещей. - Подняв с земли фонарь, они пошли, обнявшись, медленно.

Гость прибыл - в котиковой шапке и в коричневом пальто с барашковым воротником. - Я извиняюсь,- говорил он и, блистая глазами, ухмылялся в сивые усы. - Напротив,-отвечала Селезнева. Гостья наслаждалась, глядя. - Время мчится, - удивлялся гость. - Весна не за горами. Мы уже разучиваем майский гимн.