Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода) - Парамонов Борис Михайлович - Страница 327

В тяжбе с Россией либеральный Запад ведет тяжбу с собой, изменяя своей европейской христианской цивилизации (которой Россия изменила в 1917 году). (:) Судьба России, выдающаяся свои трагизмом среди всех европейских стран, - это судьба мессианской наследницы Израиля, а любой мессианизм : наказуем в этом секулярном мире; неисполненный же мессианизм наказуем вдвойне. Мы пережили великий обман, променяв путь спасения на утопию. Теперь стоим перед бездной пустоты и новой утопией. Переживем ли это? Такого опыта страна еще не знала".

И следующий отсюда вывод формулирован так:

"Непродвинутость" России осталась единственным резервом Европы, чтобы ей возвратиться к самой себе".

Я говорил вначале, что Рената Гальцева сделала попытку выступить в роли Петра Струве или даже в роли коллективного автора сборника "Вехи". Во всяком случае, такова ее претензия. Но получилось у нее - самое настоящее непереваренное и, соответственно, засорившее ее умственный организм славянофильство самого что ни на есть классического образца, времен Хомякова и Константина Аксакова. С этим даже спорить не хочется - настолько это явление изжитое, потерпевшее скандальный исторический провал. Но приходится - ибо, как видим, все эти окаменелости продолжают привлекать по-настоящему культурных людей, к числу которых, несомненно, относится г-жа Гальцева.

У американского писателя Уильяма Сарояна (американцы говорят Сароян) есть рассказ "Читатель Всемирной Панорамы". Если следовать этому определению человека по читаемой им литературе, то я бы назвал г-жу Гальцеву читательницей русской классики.

Вспомним при этом, что героем рассказа Сарояна был мальчик-подросток. Что-то подростковое есть и в рецепции Ренатой Гальцевой священных русских текстов.

Откуда она взяла, что путь России был мессианистическим? что доминантой этого пути был поиск спасения? Да из Достоевского, из "Дневника писателя" - весьма сомнительного продукта русского гения. В свою очередь религиозное народничество идет у Достоевского от старших славянофилов, а те были совестливыми барами-помещиками, испытывавшими комплекс вины в отношении угнетавшегося ими народа. Отсюда этот идеологический концепт - о святости русского народа и открываемом в его опыте пути христианского спасения, о народе как носителе христианского сознания по преимуществу. Славянофилы были готовы отождествлять, по звуковому подобию, слова крестьянство и христианство. Каковы же были корни идеализации народа у Достоевского - лучше лишний раз не напоминать его чувствительным поклонникам. (Читайте известный текст "Достоевский и отцеубийство".)

Хотите западную параллель, причем новейшую, русскому народопоклонству? Да эта самая пресловутая политическая корректность - плод воспоминаний западной интеллигенции о расовой, половой и культурной сегрегации. При всей ее временами фарсовой извращенности, политкорректность - этический феномен, плод обеспокоенного нравственного сознания. А г-жа Гальцева ставит ее в тот же ряд, что разнузданный гедонизм, бессердечный индивидуализм и панъюридизм. Невольно думается: эх бы России такой панъюридизм! Похоже, что автор Нового Мира считает предпочтительным суд по совести, а не по закону. Интересно, может ли она привести представительный пример из русской истории о суде по совести? А если таковые и случались, то в устроенных на западный лад либеральных судах 19 века. Но как раз за такую практику и обрушивался на институт присяжных обожаемый Достоевский.

Коли уж тут у нас мелькнула тень Зигмунда Фрейда, то не хочется сразу выходить из-под ее освежающего присутствия, - поэтому приведу такую цитату из статьи Ренаты Гальцевой; точнее, это будет цитата в цитате. Напоминая о концепции русской всечеловечности, она пишет:

"Однако и там, в западной дали, тоже находятся всечеловеки - не новейшей, либеральной формации, а в старом смысле, со всемирной отзывчивостью, опять же по Достоевскому, только уже по отношению к нам, русским. Среди привычных недружелюбных штампов вдруг да и услышишь голос живой души, вырвавшийся за очерченный круг, как, например, голос французского актера и режиссера Робера Оссейна: "Россия - это не государство, это миссия: В России есть нечто необъяснимое, заставляющее восхищаться и плакать, это вечная страна, пронизанная инстинктивной, прирожденной мистикой" (конец цитаты из Оссейна).

Во-первых, позволительно усомниться, что киноактер понимает Россию больше, чем академик Безансон, жизнь посвятивший изучению этой темы. Знакомство Оссейна с Россией, в частности с Достоевским, в культурном плане скорее всего ограничивается его участием в экранизации "Преступления и наказания" в середине 50-х годов, где он играл Раскольникова, а Соню Мармеладову - Марина Влади. Но тут нелишне напомнить, что Марина Влади одно время была его женой. Кто знает, может быть, восторги и рыдания Оссейна вызваны не столько Россией, заведомо ему неизвестной, сколько воспоминаниями о женитьбе на этой женщине русского происхождения?

Читая нынешних поклонников славянофильства, не перестаешь удивляться, чем они до сих пор способны привлечь людей вроде бы грамотных, и не просто грамотных, а находящихся на неких культурных высотах. Помню, у меня была в свое время сходная полемика с ныне покойным Вадимом Борисовым. Выступая в Италии в горбачевские еще времена, он тоже призывал заблудшую Европу вернуться к русской истине как единственному пути спасения. Я понимаю, что можно не любить современный Запад с его потребительством и массовой культурой, можно негодовать по тому поводу, что Мадонной называет себя детройтская девка, умеющая только вертеть задом и передом, но что он, Запад, может обрести в России, даже старой, классической, славянофильской, толстовско-достоевской? Происходит то, о чем говорили еще первые критики славянофильства: славянофилы противопоставляют реальной Европе выдуманную, идеализированную Россию. Нынешние противопоставляют реальному Западу старые русские книги. Можно допустить даже, что подобные разговоры были еще как-то допустимы в середине девятнадцатого века, когда Европу раздирали революции, а гениальный поэт Тютчев писал в 1848 году, что Россия - утес, о который разобьются волны этих революций. Несколько позже Достоевский подсчитывал, во сколько миллионов голов обойдется Европе социализм (в сто). Но после семнадцатого года такие разговоры можно было бы и прекратить? Ведь этих самых ста миллионов где не досчитались?