Не имей сто рублей... - Горбачевская Елена - Страница 59

— Скажите, Лена, а Вы всегда носили такую забавную и оригинальную прическу, как сейчас? — неожиданно спросил он.

— Нет, что Вы! — рассмеялась я, и повисшее напряжение несколько спало. — Только последние лет восемь-десять, а до этого никак не могла найти то, что подходит, и на голове было вечно неизвестно что. К тому же в детстве я была достаточно пухленькая, можно даже сказать, толстая. И вообще я была отличницей, — я несла какую-то ахинею и никак не могла остановиться.

— А такой, какая Вы сейчас, я Вас видел?

— Да, конечно. Лет в двадцать я вдруг решила, что слишком старая для того, чтобы заниматься такой ерундой, как спорт, и собралась замуж. Ну, а в двадцать восемь посчитала, что еще достаточно молода, чтобы снова вернуться к этим занятиям. Правда, ничего путного в плане рекордов и всяких там побед из этого не получилось, но виделись мы с Вами достаточно часто. Вы даже пытались предупредить меня насчет отпуска в 97-м году, да я ничего не поняла, а, следовательно, забыла и вспомнила только тогда, когда весь этот кавардель начался.

Воспоминания как-то слегка отвлекли меня от происходящего, и нечаянно взгляд сам собой сконцентрировался на собственных коленях. Которые благополучно просвечивали сквозь расплывающуюся прямо на глазах ткань спортивного костюма. Вот чего-чего мне и не хватало по жизни вообще и в этой ситуации в частности, так это предстать перед Бартоном мало того, что лысой, так еще и голой, хоть и не состарившейся, поношенной и измятой. Достойная бы получилась сценка непосредственно после объяснения в любви!

— Сергей Авраамьевич! Кажется, совсем беда происходит с нашими вещичками, — прервала я его задумчивость и спустила с небес на грешную землю.

Он как-то даже слишком проникся этой пустяковой проблемой, засуетился, тут же стал распоряжаться, чтобы нам всем троим выдали какое-нибудь обмундирование. Похоже, что ему самому было несколько неловко.

Ну, хорошо, а что я могла сделать? Сказать что-то утешительное, типа того, что всю жизнь его уважала? Так ему это уважение мое… Самое-то прикольное, что я более чем хорошо его понимаю! И ничего не могу сделать! Сама того не желая, принесла человеку боль!

Так и ходила целый день, словно чумная, какой-то виноватой себя чувствовала. С большим трудом собрала вещички. Даже мои мужики заметили, что со мной что-то не то. А Сережа, похоже, вообще понял, в чем тут дело, поскольку несколько раз больно уж пристально посмотрел вслед Бартону.

Ну, а тем временем мы распрощались со всеми разведчиками, Сережа вручил Коновалову свои таблицы временных промежутков вместе с пожеланиями учиться дальше после войны, пожали мужественную, чудом и спиртом спасенную руку старшины Петренко. И вот вечером, когда все уже было готово к завтрашнему отправлению, Бартон позвал меня на традиционный, но последний перекур.

Странное дело! Вообще-то красавицей писаной меня не назовешь, но бывает со мной и такое, что оденусь поприличнее, нарисую на фейсе здоровый румянец и приятное выражение лица — смотришь, и вполне даже ничего! Комплиментов столько, что можно солить, сушить и раздавать нищим вместо милостыни. Но вот в который раз уже мне признаются в любви именно в тот момент, когда я имею максимально затрапезный вид. Правда, сегодняшний мой «прикид» побил все прежние рекорды: в солдатском х/б без ремня, в стоптанных кроссовках и наглухо затянутом на голове бандане я гораздо больше походила на какую-нибудь беглую арестантку, чем на роковую женщину.

— Вы извините меня, что я смутил Вас своими словами, — начал Бартон, как только мы закурили. — Меньше всего я хотел поставить Вас в неловкое положение!

— Что Вы, — в свою очередь начала отвешивать реверансы я. — Это я хочу попросить у Вас извинения за то, что не могу ответить на Ваши чувства. Поверьте, я Вас бесконечно уважаю, как уважала все то время, что мы были знакомы, но… И дело даже не во времени, нас разделяющем, а в том, что Вы совершенно правы, и я очень люблю своего мужа Сергея… Ну, вот! Сама не знаю, как так получилось, не хочу этого, а причиняю Вам боль!

— Лена! Бог с Вами, какая еще боль? Что я, мальчик восемнадцатилетний, что ли, и не понимаю, что у Вас семья, налаженная жизнь? Я и мыслей не допускал, что смогу завоевать Ваше ответное чувство, тем более в сложившейся ситуации. Просто я не мог не сказать Вам об этом… Знаете, Лена, я ведь давным-давно не был так счастлив! Странное дело, кругом война, гибнут люди, я никак не могу завершить порученное мне задание, проблемы не уменьшаются, а наоборот, множатся с чудовищной быстротой, а я счастлив! Потому, что на свете есть Вы! Конечно, здорово было каждый вечер засыпать с мыслью, что увижу утром Вас снова. Но даже когда Вы уедете, я буду вспоминать эти дни как самые светлые в моей жизни. И не буду бояться старости, потому что именно тогда я увижу Вас снова. А Вы говорите, причинили мне боль!

Прямо камень с души снял! Облегченно вздохнув, я пожелала ему спокойной ночи и отправилась в нашу землянку, буквально у входа нос к носу столкнувшись с Сережей! Неужели он слышал все? Сопит, молчит, попробуй тут догадаться!

Уже засыпая, я подумала, насколько прав Бартон. Ну, в том смысле, что любовь — это великое счастье. Вот вроде бы нам с Сережей предстоит расстаться, а я насмотреться на него не могу, надышаться одним воздухом с ним. Да, мне горько и больно, но я ни за что не променяла бы эту свою смертельную боль на холод, на тупое безразличие пустой души. Милый мой, хороший! Спит, сопит рядышком. И я вдруг остро ощутила, что что бы не случилось в нашей жизни, он всегда останется для меня самым лучшим, самым дорогим. Любимым.

47. Синий туман похож на обман

Утро было самым обычным. Мы позавтракали и без лишней помпы, ибо все важное было уже сказано вчера, и потихоньку отправились к озеру. Мы уже подъезжали, когда Бартон нагнал нас на своем «Виллисе». Ситуация складывалась более, чем дурацкая. Молчали все: Бартон — смущенно и натянуто, Сережка — сердито и насупленно, а я — попросту растерянно. Казалось, еще пару минут, и вообще полетят искры от того напряжения, что висело между нами троими, но тут неожиданно встрял ребенок:

— Мент родился…

— Че-го? — раздался ответный родительский вопрос.

— Ну, у нас в школе говорят, что когда несколько человек вдруг замолкают и молчат некоторое время, то именно в этот момент рождается милиционер.

Напряженности как не бывало. Даже Бартон с удовольствием рассмеялся. А тем временем неумолимые стрелки отсчитывали последние круги 1944-го года для нашей семьи. Туман лежал на тропинке комком ваты, а на черной поверхности озера лениво колыхалась ряска. Как будто шевелились зеленые губы, силились что-то сказать.

— Ну, что? Пора, пожалуй, — сказал Сережа.

— Счастливо вам! — произнес Бартон, пожимая руку Сереже и целуя мою пятерню, которая уже почти месяц, как не знала маникюра. А в его голубые глазах светилось летнее небо.

Что ни говори, несмотря на то, что я люблю Сережу, я вряд ли смогу забыть его. Как, впрочем, и всю эту историю. Ну, да ладно. Пора назад, в будущее!

Мы потихоньку двинулись по тропинке. И все эти странные ощущения, которые мы испытывали прежде, вернулись, как старые знакомые. Казалось, в молочной пелене нас со всех сторон окружают то призрачные витязи, то древние животные. Почти реально слышалось рядом чье-то сопение, тяжелое дыхание. Но вот мы приближались, и диковинный силуэт снова становился чем-то привычным — молодой березкой, кустом можжевельника. Я-то всего четвертый раз переходила через «дырку», да при этом первый раз вообще не знала, что это и куда мы попали. Во второй раз мы мчались с такой скоростью, что единственной мыслью было не переломать себе кости. Ну, а когда совершали переход вместе с разведчиками, так у меня было важное задание, не до впечатлений. Так что, по сути дела, впервые я смогла оценить ощущение самого процесса перехода. Тем более, что больше такого случая не представится. Правда, пока я собралась его оценивать, этот процесс уже благополучно завершился, и мы оказались на другой стороне.