"Зарубежная фантастика 2024-9". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Геммел Дэвид - Страница 340

Она смотрела на него глазами семилетнего ребенка.

В комнату тихо вошел Оррин. Он похудел и казался изможденным, но окреп. Лицо его приобрело новое выражение. Прочерченные усталостью морщины старили его, но перемена заключалась не столько в них, сколько в глазах. Прежде он был солдатом, жаждущим стать воином, – теперь он стал воином, жаждущим стать кем-то другим. Он повидал войну и жестокость, смерть и увечья. Он видел, как острые клювы воронья выклевывают глаза мертвым и как кишат черви в наполненных гноем глазницах. Он обрел себя и больше не задавал вопросов.

– Как он? – спросил Оррин у Каэссы.

– Он поправится – но не сможет сражаться еще несколько недель.

– Значит, ему больше вовсе не придется драться – у нас осталось от силы несколько дней. Подготовь его к переезду.

– Его нельзя трогать с места, – сказала она, впервые взглянув на него.

– Придется. Мы сдаем стену и ночью отходим к следующей. Сегодня мы потеряли более четырехсот человек. Четвертая стена имеет в длину всего сто ярдов – несколько дней продержимся. Подготовь его.

Она кивнула и поднялась с места.

– Вы тоже устали, командир. Вам следовало бы отдохнуть.

– Отдохну скоро, – улыбнулся он, и от его улыбки у нее пошла дрожь по спине. – Скоро мы все отдохнем.

Друсса уложили на носилки, осторожно подняли и укрыли от ночного холода белыми одеялами. В длинной веренице других носильщики двинулись к четвертой стене – оттуда спустили веревки и молча подняли носилки вверх. Факелов не зажигали, и только звезды освещали эту сцену. Оррин влез по веревке последним. Чья-то рука протянулась ему навстречу – это был Джилад.

– Ты всегда оказываешься рядом, чтобы помочь мне, Джилад. И я ничуть на это не жалуюсь.

– Теперь, когда вы сбросили столько веса, командир, – улыбнулся Джилад, – вы пришли бы первым в той гонке.

– Эх, гонки! Точно в прошлом столетии это было. А где же твой друг – тот, с топором?

– Ушел домой.

– Мудрый поступок. А ты почему остался?

Джилад пожал плечами – он уже устал объяснять.

– Славная ночь, самая лучшая из всех, – сказал Оррин. – Странно – бывало, я глядел на звезды, лежа в постели, и они всегда меня усыпляли. А теперь мне спать совсем не хочется. Мне кажется, что во сне я понапрасну трачу жизнь. А тебе так не кажется?

– Нет, командир. Я сплю как младенец.

– Ну, тогда доброй тебе ночи.

– Доброй ночи, командир.

Оррин медленно пошел прочь и оглянулся.

– Мы неплохо потрудились, верно?

– Да, неплохо. Надиры, полагаю, помянут нас не слишком добрым словом.

– Это так. Спокойной ночи. – Оррин начал спускаться по ступенькам, но Джилад подался вслед за ним.

– Командир!

– Да?

– Я хотел сказать… Словом, я горжусь, что служу у вас под началом, – вот и все.

– Спасибо, Джилад. Это я должен гордиться вами. Спокойной ночи.

Тоги ничего не сказал, когда Джилад вернулся на стену, но молодой офицер почувствовал на себе его взгляд.

– Ну, говори уж, – сказал Джилад. – Излей душу.

– А что говорить-то?

Джилад всмотрелся в бесстрастное лицо друга, ожидая увидеть насмешку или презрение, но ничего такого не увидел.

– Я думал, ты сочтешь меня… ну, не знаю, – пробормотал он.

– Человек проявил себя достойным и отважным, и ты сказал ему об этом. Ничего дурного тут нет, хотя тебе это несвойственно. В мирное время я счел бы, что ты подлизываешься к нему, желая что-то выпросить, но здесь выпрашивать нечего, и он это знает. Ты хорошо сказал.

– Спасибо.

– За что это?

– За то, что понял. Знаешь, я думаю, он большой человек – быть может, даже больше, чем Друсс. Он ведь не обладает ни мужеством Друсса, ни мастерством Хогуна – тем не менее он все еще здесь и все еще держится.

– Долго он не продержится.

– Как и все мы.

– Это так – но он и завтрашнего дня не проживет. Он слишком устал – устал вот здесь. – Тоги постучал себя по виску.

– По-моему, ты заблуждаешься.

– Ты знаешь, что нет. Потому ты и сказал ему эти слова. Ты тоже это почувствовал.

Друсс плыл по океану боли, обжигающей его тело. Он сцепил челюсти, скрипя зубами от этого жжения, кислотой разъедающего ему спину. Он с трудом цедил слова сквозь эти сжатые зубы, и лица сидящих вокруг расплывались перед ним, почти неузнаваемые.

Он лишился чувств, но боль последовала за ним в глубину – его окружили сумрачные, унылые виды, где остроконечные горы вонзались в серое угрюмое небо. Друсс лежал на горе, глядя на рощицу сожженных молнией деревьев шагах в двадцати от себя. Там стояла фигура в черном, худая, с темными глазами. Вот она приблизилась и села на камень, глядя на Друсса сверху вниз.

– Вот и все, – сказала она голосом, похожим на ветер, насквозь продувающий пещеру.

– Я еще выздоровлю, – сказал Друсс, смигивая пот с глаз.

– После этой раны – нет. Удивительно, как ты еще жив.

– Мне и прежде наносили раны.

– Да, но тогда клинок не был отравлен зеленым соком с северных болот. У тебя гангрена.

– Нет! Я умру с топором в руке.

– Ты так думаешь? Я жду тебя, Друсс, все эти годы. Я видела легионы путников – они пересекали темную реку по твоей милости. И я следила за тобой. Твоя гордость и твое самомнение не знают границ. Ты вкусил славы и стал думать, что выше твоей силы нет ничего на свете. А теперь ты умрешь. Без топора. Без славы. И не пройдешь через темную реку в Чертоги Вечности. Я наконец-то взяла свое – разве ты не понимаешь? Разве не понимаешь?

– Нет. За что ты меня так ненавидишь?

– За что? Да за то, что ты победил страх. За то, что насмеялся надо мной своей жизнью. Мне мало, чтобы ты умер. Все умирают, крестьяне и короли – все под конец становятся моими. Но ты, Друсс, – особая статья. Умри ты так, как тебе хочется, ты опять насмеялся бы надо мной. Потому-то я и придумала для тебя эту утонченную пытку. Тебе следовало бы уже умереть от своей раны – но я не взяла тебя к себе. Теперь твоя боль усилится. Ты будешь корчиться… Будешь вопить… Потом разум изменит тебе, и ты будешь умолять. Молить, чтобы я пришла. Тогда я приду, возьму тебя за руку, и ты будешь моим. Люди запомнят тебя как жалкую, воющую развалину. Они почувствуют презрение к тебе, и это подпортит твою легенду.

Друсс подложил под себя свои могучие руки и попытался встать. Но боль снова повалила его, исторгнув стон сквозь стиснутые зубы.

– Вот так-то, воин. Борись, бесись пуще. Надо было остаться в своих горах и насладиться своей старостью. Гордец! Ты не устоял против зова крови. Страдай же – и дари мне радость.

Кальвар Син снял горячие полотенца со спины Друсса, заменив их новыми, и по комнате разнеслось зловоние. Сербитар подошел и тоже осмотрел рану.

– Безнадежно, – сказал кальвар Син, потирая свой сверкающий череп. – Не понимаю, как он еще жив.

– Да, – тихо откликнулся альбинос. – Каэсса, он говорил что-нибудь?

Девушка подняла на него затуманенные усталостью глаза и покачала головой. Дверь отворилась, и тихо вошел Рек. Кальвар Син в ответ на его молчаливый вопрос тоже качнул головой.

– Но почему? – сказал Рек. – Эта рана не опаснее тех, которые он получал раньше.

– Гангрена. Яд уже распространился по всему телу. Спасти его нельзя. Весь мой сорокалетний опыт говорит о том, что он уже должен быть мертв. Его тело разлагается заживо, и с поразительной быстротой.

– Он крепкий старик. Сколько он еще протянет?

– До завтра он не доживет.

– Как дела на стене? – спросил Сербитар. Рек пожал плечами. Доспехи его были в крови, глаза выдавали усталость.

– Держимся пока, но они проникли в туннель под нами, и воротам долго не устоять. Большое несчастье, что мы не успели замуровать их. Думаю, надиры пробьют брешь еще дотемна. Они уже прорвались в калитку, но Хогун стойко обороняет лестницу. Потому-то я и пришел, доктор. Боюсь, вам опять придется перемещаться. Отныне госпиталь будет помещаться в замке. Как скоро вы сможете это сделать?