"Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Сандему Маргит - Страница 353

— Понимаю, — мягко произнес он. — А старший мальчик? Могли бы они поиграть вместе?

— Пожалуй, — помедлив, произнесла она. — Доминик мог бы пожить там пару дней… какое-то время, — торопливо добавила она.

— Да, какое-то время. Я понял, что если человек не уверен в том, нужно ли ему делать то или иное, он, как правило, не делает этого, Анетта… Я не хочу, чтобы это было с твоей стороны жертвой.

— Ты не должен думать так! Я готова встретиться с тобой.

«По долгу или по желанию?» — подумал он, но не стал задавать ей этот мучительный вопрос. Он опасался, что ею двигало именно чувство долга. Она сидела, выпрямившись, как палка, с выражением подавленности, если не сказать, безнадежности в глазах.

— Ты хороша собой, Анетта, — удивленно произнес он. — В этом вечернем освещении черты твоего лица такие мягкие…

— Нет, я вовсе не красива, я это знаю. И все так говорят.

— Кто же это говорит?

— Неважно, кто. Я уже не помню. Мне говорили так с детства.

Микаел горько усмехнулся.

— Если девяносто девять человек скажут, что ты красива, а один скажет, что ты безобразна, ты будешь слушать только его. Ты не можешь забыть сказанных тебе когда-то слов.

— Да, пожалуй, — неуверенно произнесла она, — это так. Не кажется ли тебе, что у меня суровое выражение лица?

— Я бы не сказал, что суровое. Но замкнутое, поджатое.

— Ничего себе! Это уж я точно запомню!

Он встал.

— Анетта, я уже здоров. Я не могу больше слоняться по дому. Мне нужно чем-то заняться.

— Но ты так помогаешь мне! В саду, в доме, везде!

— Да, но это случайные обязанности. Все, чему меня научили, так это быть офицером, а им быть я не хочу.

— Ты мог бы сходить на охоту… — неуверенно произнесла она.

Он сделал гримасу.

— Я не охотник. Охотник, это тот, кому нравится смотреть, как умирает какое-то живое существо. Но я кое-чему когда-то учился, хотя это было лишь начало. Возможно, я мог бы продолжить это, если я еще на это способен. Я хотел бы получить какую-то профессию, Анетта. Для человека очень важно знать, что он что-то может, что он способен что-то сделать в своей области. Если бы только знать, в какой!

Она вопросительно посмотрела на него.

— Опять у тебя в глазах это отсутствующее выражение, — сказала она. — Это пугает меня. Ты становишься таким далеким.

— Да, — задумчиво произнес он. — Да. Наверное, я не совсем еще здоров.

— Но тебе стало намного лучше, — попыталась она утешить его, а заодно и себя. — О, Доминик зовет меня! Извини, я должна идти…

Она торопливо ушла. Улизнула?

Микаел подошел к окну и посмотрел во двор.

И тут что-то на него нашло, он сам не понимал, что: пейзаж исчез из виду, вокруг него образовалось бесконечное пустое пространство. Какой-то странный крик достиг его слуха, жалобное звучание множества голосов. И далеко-далеко виднелось что-то, напоминающее темное облако за лесом в тумане. И это облако приближалось.

И наконец он понял, что это было.

Холодный озноб пробежал по его телу: это неизвестное, вызывая в нем страх, неодолимо притягивало его к себе. И он не желал противиться этому. Он понял, что то, к чему он так стремился, было разрушительной силой.

Крики наполняли собой пустое пространство, у него звенело в ушах, ему пришлось зажать уши руками. Тело его покрылось испариной, и он, закрыв глаза и тяжело дыша, ждал, когда приступ пройдет и все вернется к норме.

И когда все прошло, он упал на колени и обнял лежащую на полу собаку. Влажный, чуткий нос коснулся его уха.

8

Микаел попробовал продолжать учебу в Уппсальском университете. Это было недалеко, так что можно было прекрасно сочетать учебу с домашней жизнью. Но вскоре он это бросил. Странные приступы становились все чаще и чаще, они изматывали его физически, потому что он не понимал, в чем дело. Стена между ним и окружающим миром продолжала существовать, хотя временами Доминик и Тролль разрушали ее.

Анетта пригласила к Микаелу своего врача, и тот, естественно, не нашел никаких отклонений. Этот врач задавал глупейшие вопросы, поэтому ничего и не добился. Он предписал кровопускание, что привело Микаела в ярость. Медицина тогда не слишком много знала о телесных болезнях, а о душевных — вообще ничего.

Из армии без конца приходили запросы о том, не собирается ли Микаел вернуться на службу, но он отвечал неизменным «нет». Иначе его болезнь стала бы прогрессировать. Не прилагая для этого ни малейших усилии, он был возведен в чин капитана. Анетта была чрезвычайно горда этим, Микаела же это разозлило.

Их странный брак продолжал существовать. Отношения их строились на общих для обоих занятиях: уход за сыном и за собакой, за домом и за садом. Но стоило им заговорить о более сложных вещах и начать спорить о чем-то, как у них сразу возникали большие трудности. Их восприятие жизни было совершенно различным, они не понимали друг друга, хотя Микаел и пытался поставить себя на ее место.

Никто из них не предпринимал шагов к физическому сближению.

Микаел всегда старался держаться обнадеживающе дружелюбно. Только оставаясь в своей комнате или во время приступов он терял над собой контроль. И тогда он подолгу сидел, закрыв лицо руками, подавленный тем, что изнутри его все больше и больше захватывала какая-то сила, стремящаяся низвергнуть его в кромешную тьму. В не меньшей степени его смущало собственное бессилие в жизни: то, что он не нашел себя, не знал, чего хочет, не был способен отдавать себя другим.

По вечерам он плотно задергивал шторы, чтобы не было ни одной щели.

Доминик был для него большой поддержкой. В свои пять лет мальчик обладал необычайной понятливостью и состраданием. Когда Микаелу бывало плохо — а он всегда скрывал свою меланхолию от Анетты — Доминик приходил и садился рядом, клал свою ручонку на его ладонь и сидел так, ничего не говоря. Ему нужно было просто быть рядом. Микаел не раз прижимал его к себе в порыве благодарности, не раз его глаза наполнялись слезами. И мальчика это не пугало.

Мнение Микаела об Анетте менялось. Когда она этого не замечала, он сидел и смотрел на нее — внимательно, печально, словно пытаясь ее понять. Он хотел выяснить, кто же такая истинная Анетта — та, что пряталась под личиной железной дисциплины, к которой ее принудила мать. Но с его неловкостью вряд ли можно было выяснить это.

В Польше шла война. Карл Густав одерживал большие победы, страна была в его руках. Но триумф оказался горьким. Повсеместно назревал бунт, и чтобы сохранить свое положение, шведам приходилось все время быть начеку. Король порядком устал от всего этого.

Марка Кристина родила сына, которого назвала Габриэлом, и теперь направлялась домой, к своему старшему сыну Густаву Адольфу, единственному, оставшемуся в живых после эпидемии кори. Она очень тосковала по нему, ей хотелось прижать мальчика к себе и вместе с ним оплакивать умерших малышей. Ее горечь по поводу того, что ее не было с ними в их последние мгновенья, была неописуемой. Ей казалось, что она едет домой ужасно медленно, ей так не терпелось сделать что-нибудь хорошее для старшего мальчика, которому уже исполнилось девять лет.

Габриэл Оксенштерн возвращался домой вместе с ней. Он легче нее пережил смерть сыновей, хотя скорбь его и была велика. Его произвели в маршалы, и ему не терпелось вступить поскорее в должность, вместо того, чтобы участвовать в бессмысленной кампании в Польше. Он часто думал о своем приемном сыне Микаеле. Ему не нравились вести из дома, он не понимал, что происходит. Был ли парень трусом? Или он был дезертиром? Или же он действительно был так болен, как это описывала в письме к Марке Кристине Анетта? Он хотел сам во всем разобраться.

Неизвестно, сколько времени еще продолжался бы сверхтактичный брак Микаела и Анетты, если бы не приезд Габриэла Оксенштерна.

Спокойно понаблюдав за своим приемным сыном в течение двух месяцев, он однажды позвал его к себе в кабинет.