"Зарубежная фантастика 2024-3". Цикл Люди льда". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Сандему Маргит - Страница 490

Он ничего не сказал о муках, только что пережитых им самим. Касаться ее нежной, прозрачной кожи, покрытой бледными веснушками, видеть так близко мягкие губы Виллему, всем своим существом желать ее…

И она еще говорит о пламени! Если б она только знала!..

Нет, участи сильного завидовать не приходится.

Виллему накинула на лошадь попону.

— Куда мы поедем? — спросила она.

Теперь ему нужно было собраться с силами — ведь ему предстояло убить ее надежду.

— Нам с тобой следует расстаться. И как можно скорее.

— Нет! — Ее надежда и радость погасли.

— Подумай сама. Во-первых, кто-нибудь знает, где ты сейчас находишься?

— Нет, родители уверены, что я у бабушки в Габриэльсхюсе, а бабушка считает, что я уехала домой в Норвегию.

— И как долго, по-твоему, они будут оставаться в неведении? Прошло очень много времени. Наверное, они уже хватились тебя.

Он был прав. Виллему не хотелось бы доставлять родным новые неприятности, хватит и того, что им пришлось пережить из-за нее раньше.

— Можно написать им письмо, — нерешительно сказала она.

— Письмо? Ты думаешь, между Норвегией и Швецией сейчас ходят письма?

— Прости, я забыла. Но ведь тогда мои родные тоже не могут обмениваться письмами друг с другом?

— Почему? Между Норвегией и Данией связь сохранилась. Посмотри правде в глаза, Виллему! Тебе необходимо срочно возвращаться домой. В Стокгольм я тебя отправить не могу — моих родителей там сейчас нет. А твоя семья слишком далеко, чтобы помочь тебе.

— Но что будет с тобой? — жалобно спросила она. Он вздохнул:

— Мне нужно обратно. Я офицер, идет война, если я и дальше буду отсутствовать, меня сочтут дезертиром. Коль скоро мы оказались здесь не по своей воле, меня пока что не в чем упрекнуть. Однако если я не вернусь… Тогда моя песенка спета.

— Почему не вернешься? — Виллему широко улыбнулась. — Ты вернешься, и я с тобой! Я не брошу тебя!

Он грустно улыбнулся.

— Если б я мог сказать тебе: потом мы будем вместе! Но это невозможно. Боюсь, нашим отношениям пришел конец.

Плечи у нее поникли, сердце сжалось от горя. Она склонила голову.

— У меня больше нет сил бороться с тобой, Доминик! Кричать и на коленях молить тебя о любви бесполезно. Ты, конечно, прав. Но куда мы сейчас поедем?

Он огляделся.

— По-моему, нам надо продолжать путь в том же направлении. На северо-запад. Тогда мы снова выедем к морю. А там видно будет.

Она вздохнула с облегчением:

— Значит, мы еще немного проедем вместе? Ты ведь не можешь повернуть назад и опять ехать через леса, где прячутся вольные стрелки!

— Да, этого мне хотелось бы избежать.

Нежно улыбнувшись Виллему, он приподнял ей подбородок, тыльной стороной руки погладил по щеке. Потом вскочил в седло, и Виллему последовала его примеру.

Они ехали весь день, беседуя о предметах, волновавших их обоих, и еще лучше узнавая друг друга. Пока оба оставались в седле, ни у одного из них не было искушения прикоснуться к другому.

Пейзаж постепенно изменился. Перед ними открылись низкие равнины Халланда. До сих пор им удавалось подавлять чувство голода. Однако оно все сильней и сильней давало знать о себе.

Они проезжали мимо редких, одиноко стоящих крестьянских усадеб, затем стали попадаться небольшие селения, ветряные мельницы.

— Вообще-то здесь очень красиво, — вздохнула Виллему. — Но мне так хочется есть, что не до красоты!

— Я тебя понимаю. К счастью, у меня есть еще немного денег, ведь ты спасла от разбойников мой вещевой мешок. Давай найдем какой-нибудь трактир!

— Господи, какое счастье! — обрадовалась Виллему.

Ехать до села, где имелся трактир, пришлось долго. Солнце уже клонилось к горизонту, однако вечер еще не наступил.

Пока Доминик стреноживал лошадей, Виллему молча наблюдала за ним. В ней опять разгорался пожар.

Доминик был без плаща, свободная куртка доставал только до бедер. В поясе она была перехвачена широким поясом с медными накладками. Узкие штаны подчеркивали сильные мужские формы. Сапоги доходили до колена.

Доминик был так красив и привлекателен, от него исходила такая чувственная сила, что у Виллему потемнело в глазах.

— Идем? — услыхала она и, смущенно открыв глаза, кивнула.

Пригнувшись в низких дверях, они вступили в шум и тесноту зала, где у них перехватило дыхание от чада. В зале было темновато, что, наверное, было к лучшему, поскольку Виллему сомневалась в опрятности за ведения.

Тучная хозяйка нашла для них свободный столик.

Виллему охватило чувство нереальности — она сидела в каком-то деревенском трактирчике в Халланде. Очень далеко от родного дома. И рядом с ней сидел Доминик. Как она сюда попала?

Ясно, что в этот трактир Виллему привело только ее неисправимое упрямство.

Она жадно поглощала обед, Доминик не отставал от нее, поэтому совесть у Виллему была чиста. Она считала, что они заслужили возможность хорошенько поесть.

Там, в этом полутемном, душном, набитом народом трактире, где они сидели за столиком друг против друга, Виллему с новой силой охватило желание. Она посмотрела на высокий чистый лоб Доминика, на его черные вьющиеся волосы, желтые кошачьи глаза, на его широкие плечи и грустно опустила голову.

— Что с тобой? — спросил Доминик.

— Все то же пламя, — почти беззвучно ответила Виллему. — Опять оно зажглось в моей крови. Теперь, когда мы с тобой убеждены, что не можем получить друг друга, во мне все бурлит, как в кипящем котле… Нет, мужество покинуло меня.

— Дело не в отсутствии мужества, — он с улыбкой взял ее за руку. — Дело в женской скромности.

— Это у меня-то скромность? — громко переспросила Виллему, и все повернулись на звук ее голоса. Она задумалась. — Может, ты и прав. Может, у меня все-таки есть чувство приличия.

— Конечно, есть! И я не знаю, что мне в тебе больше нравится, твое легкомыслие или твоя целомудренность.

Они давно кончили есть, но все еще сидели в трактире. Гул голосов не смущал их, напротив, им казалось, будто они спрятались в тихой пещере, открывшейся им посреди этого гомона.

У Виллему были налицо все признаки страсти. Она быстро провела языком по губам, чувствуя, как в них горячо бьется кровь, как по коже бегут мурашки, как ломит грудь. Не говоря уже об ощущениях в самых сокровенных местах ее тела…

Глаза Доминика неожиданно наполнились слезами.

— Что с тобой, любимый? — испуганно воскликнула она.

— Я больше так не могу, — прошептал он. Ей стало стыдно, и она понурила голову:

— Видишь, как тебе тяжело со мной, я доставляю тебе слишком много неудобств.

— Да нет же. Просто я не в силах расстаться с тобой. Не представляю себе, что буду делать без тебя. И моя душа, и тело рвутся к тебе, Виллему!

— О, Доминик, — жалобно прошептала она. — Давай уйдем отсюда! Нам нужно побыть вдвоем!

— Нет! Надо быть сильными. Мы должны подождать, пока нас не отпустит этот… этот, как ты его называешь, огонь или лихорадка, тогда мы снова сможем рассуждать трезво. — Доминик настолько крепко сжал ее руку, что чуть не сломал пальцы, его колени, прижатые к ее коленям, дрожали.

— Нельзя же сидеть здесь всю ночь. Может, тут пустят переночевать?

Он покачал головой, на верхней губе у него выступил пот.

— Нет, я уже спрашивал. Все комнаты заняты. К тому же нам следует продолжить путь, пока еще не совсем стемнело.

— Хорошо, — с усилием выговорила она. — Да мне здесь и не нравится.

— Мне тоже.

Виллему не могла заставить себя встретиться с ним глазами. Она смотрела на их сцепленные руки, но лишь, как в тумане, видела свой рукав с тонким узором кружева, которое мать плела по вечерам. Нарядное платье… Сшитое для поездки в Данию. Теперь оно было все в пятнах, голубой цвет сделался серым, подол порвался и висел бахромой.

Виллему казалась самой себе не менее потрепанной, чем этот подол.

К ним подошел хмельной шведский солдат.