Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Пулман Филип - Страница 443

Итак, ее зовут Сабина, и она думала, что Бранде ее полюбит. Интересно, почему? Неужели она его дочь? Пан вспомнил давний разговор между Лирой и ее отцом, когда они встретились в роскошной тюрьме, которую построили для лорда Азриэла медведи. Отзвуки слов, исполненных страсти и боли, до сих пор звенели у Пана в ушах.

Сабина задрожала всем телом. Слезы хлынули из ее глаз. Выдернув из волос шпильки, она встряхнула головой, и изысканная прическа обрушилась ей на плечи светлым водопадом спутанных прядей.

– Сабина, держи себя в руках. Я не потерплю подобных выходок. Делай, что я велел, а иначе…

– Посмотри на него! – крикнула Сабина, указывая на Пантелеймона. – Еще один призрак из тьмы! А ты наверняка сделал вид, будто его не замечаешь, как и всех остальных! Я не могу так жить! Я здесь все ненавижу! Не могу больше!

Ее деймон превратился в королька и запорхал у нее над головой, жалобно вскрикивая. Пан перевел взгляд на овчарку Бранде – та снова легла, отвернувшись от девочки и прикрыв голову лапой. А сам Бранде скривился, словно его терзала боль.

– Сабина, – произнес он. – Успокойся. Это все обман зрения. Забудь о них. Выброси из головы. Когда ты так себя ведешь, с тобой невозможно говорить разумно.

– А я не хочу говорить разумно! Мне это не нужно! Я хочу, чтобы ты меня любил, относился ко мне по-доброму! А ты совершенно неспособен…

– С меня хватит! – рявкнул Бранде. – Козима! Козима! За мной!

Овчарка поднялась на ноги – и в тот же миг королек метнулся к ней. Собака взвыла и выскочила за дверь, а Сабина громко закричала. Пан прекрасно понимал почему: ее сердце разрывалось от нестерпимой муки, потому что деймон-королек отлетел слишком далеко, погнавшись за Козимой. Бранде беспомощно смотрел, как девочка оседает на ковер, схватившись за грудь, а Пан невольно подпрыгнул от удивления: надо же, Бранде может разделяться со своим деймоном! Философ не выказывал никаких признаков боли, похожей на ту, от которой Сабина сейчас кричала и тянула руки за своей птичкой.

Наконец, королек вернулся и упал ей в ладони. Бранде молча прошел мимо, покинул кабинет и вслед за своей овчаркой направился к лестнице, а Пан побежал за ними. Сабина так и осталась рыдать на полу.

«Бранде способен отделяться!» – изумленно повторял про себя Пан, прыгая со ступени на ступень. Он ничего не понимал. Выходит, этот профессор со своей немецкой овчаркой – такие же, как они с Лирой? И тоже ненавидят друг друга? Нет, не похоже. Тут что-то другое. Бранде вошел в уже знакомую Пану скудно обставленную спальню, и Пан юркнул следом, прежде чем тот успел закрыть дверь. Козима съежилась на голом полу перед пустым камином. Бранде встал рядом с ней и повернулся к Пану. Теперь на его лице читалось страдание и глубокая душевная мука.

– Я хочу знать все про Пыль, – сказал Пан.

Эти слова застали Бранде врасплох. Он открыл рот, чтобы ответить, но потом вспомнил, что Пана следует игнорировать, и снова отвел глаза.

– Расскажите все, что вы о ней знаете! – потребовал Пан. – Я знаю, что вы меня слышите.

– Ее не существует, – пробормотал Бранде, глядя в пол.

– Чего, Пыли?

– Ее… не… существует.

– Что ж, зато вы, наконец, заговорили, – отметил Пан.

Бранде бросил взгляд на свою кровать, затем на окно и, наконец, на дверь спальни, которая так и осталась открытой. Овчарка и ухом не повела.

– Козима, ну пожалуйста! – воскликнул Бранде едва не сорвавшимся голосом.

Та лишь еще глубже зарылась мордой в лапы. Бранде испустил стон, как будто ему и впрямь было больно, и снова посмотрел на Пана с видом жертвы, молящей палача о пощаде.

– А что, если вы притворитесь, будто можете меня видеть и слышать? И будто говорите со мной? Давайте попробуем. Вдруг получится?

Бранде закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом двинулся к двери и вышел из комнаты. Овчарка осталась лежать, а Пан последовал за Бранде. Тот дошел до черной лестницы, которая оказалась темнее и круче парадной, поднялся еще на этаж, откинул крючок, на который был заперта дверь чердака, и прошел внутрь. Пан бежал за ним по пятам и снова успел проскочить в дверь, пока та не закрылась.

– Вы меня боитесь? – спросил Пан.

Бранде повернулся к нему.

– Я ничего не боюсь. Я не признаю страха. Это эмоция, не приносящая никакой пользы. Эмоция-паразит. Она только питается человеческой энергией и ничего не дает взамен.

На чердаке было три маленьких окошка, сквозь которые проникали последние лучи дневного света. Сам чердак был совершенно пуст: голый пол, открытые стропила, клочья паутины и пыль – обычная пыль, какая скапливается, если не убирать слишком долго.

– Ну, раз вы теперь можете говорить, расскажите мне о Пыли, – сказал Пан.

– Вот она, пыль, – Бранде мазнул рукой по ближайшей балке и дунул на пальцы. Пылинки бестолково закружились в воздухе, оседая на пол.

– Вы прекрасно знаете, какую Пыль я имею в виду, – возразил Пан. – Просто отказываетесь в нее верить.

– Ее не существует. К тому же не имеет никакого значения, верим мы во что-то или нет.

– А что насчет ученых, которые ее открыли? Что насчет Русакова? Вы же наверняка слышали про поле Русакова, да?

– Это шарлатанство. Все, кто выступает с подобными теориями, либо искренне заблуждаются, либо злонамеренно вводят в заблуждение других.

Презрение, которым были наполнены эти слова, будто превращало в лед все живое. В нем была такая сила, что Пану стало страшно, но он не дрогнул. Он сражался за Лиру.

– А что насчет воображения?

– В каком смысле?

– В него вы тоже не верите?

– Да какая вообще разница, кто во что верит? Вера не изменит фактов.

– Но ведь это вы сочинили «Гиперхоразмийцев»! Эта история – плод вашего воображения!

– Я их сконструировал. Собрал из простейших элементов. Я построил искусственный нарратив, чтобы продемонстрировать логические последствия суеверий и глупости. Каждая фраза этой книги составлена беспристрастно и рационально, в совершенно трезвом уме, не имеющем ничего общего с нездоровой игрой фантазии.

– Ага! Значит, вот почему ее герои так не похожи на настоящих людей!

– О людях я знаю побольше твоего. Люди в большинстве своем слабы, глупы и легковерны. Совершить нечто оригинальное способны считаные единицы.

– Нет, они совершенно ненастоящие! Все, что в людях может быть интересного… в общем, в ваших персонажах ничего этого нет.

– Ты хочешь, чтобы солнце написало книгу о тенях? Солнце не видит теней.

– Но ведь мир полон тенями!

– Это неинтересно.

– Сабина – ваша дочь?

Бранде не ответил. На протяжении всего разговора он взглянул на Пана от силы раза три, а теперь и вовсе отвернулся и уставился во мрак, постепенно сгущавшийся у дальней стены чердака.

– Значит, да, – сделал вывод Пан. – А как вы научились отделяться от своего деймона… как же ее зовут… Да, от Козимы?

Философ опустил голову и снова промолчал.

– Я пришел сюда, – сказал Пан, – потому что вы своим романом убедили мою Лиру, будто все, во что она верит, – неправда. Из-за этого она стала несчастной. Вы как будто украли у нее воображение, а вместе с ним отняли и надежду. Я хотел найти и вернуть их. Вот почему я пришел к вам. Скажите мне что-нибудь такое, что я мог бы передать Лире, когда вернусь к ней!

– Все таково, как есть, и не более того, – произнес Бранде.

– Неужели? И вам больше нечего сказать?

Бранде застыл, как камень. В полумраке пустого чердака он был похож на одинокую статую, забытую в разграбленном музее.

– Вы любите свою дочь? – спросил Пан.

Молчание и неподвижность.

– Она сказала, что приехала сюда, – продолжал Пан. – А где она жила раньше?

Тишина.

– Откуда она приехала? И сколько уже здесь живет?

Профессор чуть шевельнулся, как будто хотел пожать плечами.

– Раньше она жила со своей матерью? Может, в другом городе?

Бранде тяжело вздохнул и едва заметно вздрогнул.

– Кто выбирает ей одежду? Кто делает ей прическу? Это вы хотите, чтобы она выглядела именно так?