Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Пулман Филип - Страница 457

Толпа отхлынула от стен, теснее сгрудившись в центре огромного здания. Лира последовала общему примеру, ничего не видя, но внимательно слушая многоголосый ропот и звуки ожесточенной борьбы за иконостасом. Словно этого было мало, несколько человек в толпе принялись молиться вслух, их голоса были полны отчаяния.

Лира машинально повернулась, чтобы заговорить с Паном… которого, разумеется, тут не было. Одиночество больно толкнуло ее в сердце. Взяв себя в руки, Лира пробежалась по своему проверочному списку, один за другим мысленно вычеркивая пункты и становясь незаметной, невидимой, незначительной, превращаясь в самую скромную, бездеятельную, нерешительную, праздную зрительницу, не способную ни в ком вызвать интереса.

Под этой личиной она и двинулась сначала к стене, а потом вдоль нее – к дверям. Какие-то люди уже спешили к выходу; если возникнет затор, начнутся проблемы. Опасаясь оказаться в ловушке, она прибавила ходу, ужом проскользнула сквозь всю эту неразбериху, некоторое время энергично работала локтями и, наконец, очутилась снаружи, на мраморных ступенях. Солнечный свет на мгновение ослепил ее, но почти сразу же из дверей хлынул человеческий поток, снес ее с лестницы и разлился по площади перед зданием.

Там уже царило смятение. Слухи об убийстве, резне, кровопролитии распространялись со скоростью лесного пожара. Лира могла только гадать, о чем говорят люди, но тут у нее над ухом раздалось несколько слов на английском, и она поспешно повернулась к говорившему.

Это оказался костлявый мужчина с тонзурой и в строгом монашеском облачении. Он очень быстро говорил что-то группе англичан обоего пола, по большей части среднего или старшего возраста. Все лица были отмечены печатью страха и горя.

У женщины на краю группы было доброе, озабоченное лицо. Ее деймон-зеленушка бросил на Лиру сочувственный взгляд.

– Что происходит? Кто-нибудь что-нибудь знает? – она решила нарушить собственное правило.

Услышав английскую речь, женщина стремительно повернулась к ней.

– Говорят, что убили… патриарха… Но точно никто ничего не знает.

– Что вы видели? – воскликнул еще один член группы, обращаясь к монаху.

Тот на мгновение уткнулся лбом в ладонь с выражением полной беспомощности и повысил голос:

– Я видел людей, вооруженных мечами… одетых в белое… они убивали духовенство без разбору… Его святейшество патриарх пал первым…

– И они все еще там?

– Не могу сказать… я спасся бегством… со стыдом признаю это. Я бежал вместо того, чтобы принять смерть с остальными.

По его щекам катились слезы, голос взмывал высоко и ломался, а губы дрожали.

– Но нужны свидетели! – кто-то попробовал его успокоить.

– Нет! – вскричал монах. – Я должен был остаться! Меня призвали к мученичеству, а я бежал, как последний трус!

Женщина, разговаривавшая с Лирой, покачала головой и в отчаянии прошептала:

– Нет, нет…

Деймон монаха был крошечным, похожим на обезьянку созданием: он носился взад и вперед по его плечу и руке, тер кулачками глаза и жалобно визжал. Женщина, хмурясь, отвернулась, но тут ее деймон что-то прошептал ей на ухо, и она снова посмотрела на Лиру.

– Вы… простите, я глазам своим не верю… наверное, я ошиблась? Ваш деймон…

– Нет, не ошиблись, – ответила Лира. – Моего деймона нет.

– Ах ты, бедная девочка! – прошептала женщина с неподдельным сочувствием.

Это настолько не соответствовало ожиданиям Лиры, что та растерялась, не зная, что ответить.

– А вы… э-э-э… часть этой группы?

– Нет-нет. Я просто услышала, как они говорят по-английски, и… Ты была внутри, в соборе? Ты знаешь, что там случилось?

– Нет… Хор вдруг перестал петь, а потом… Смотрите, кто-то вышел на паперть!

В толпе на верхних ступенях, сразу у входа, началось какое-то движение, людей расталкивали в сторону… потом показались четверо или пятеро солдат в форме патриаршей гвардии. Они выстроились защитным квадратом вокруг молодого человека в церковном облачении. Его испачканное кровью лицо и огромные, полные света глаза даже этим солнечным утром словно подсвечивал изнутри прожектор. Каждое пробегавшее по нему выражение – горе, жалость, терпеливая отвага, восторженное смирение при мысли о мученической кончине почившего патриарха – было видно ясно и четко. Он говорил… декламировал слегка нараспев… и от слов знакомых молитв толпа вновь сплотилась и забормотала церемониальные ответы всякий раз, как говоривший делал паузу.

– В жизни не видела такого бесстыдства! – с отвращением прошептала женщина. – Вот кто отлично наживется на всем этом ужасе.

Лира была с ней совершенно согласна. Маленький хлыщ как раз решил симулировать обморок и слабо схватился за руку самого симпатичного из гвардейцев, который отчаянно покраснел и поспешил поддержать его. Деймон клирика сказал что-то, исторгшее у стоявших рядом сочувственный вздох. Лира отвернулась. Ее собеседница тоже.

– Не уходи, – сказала она, и Лира внимательно на нее посмотрела.

Перед ней была женщина средних лет с простым, добродушным, веселым лицом. Ее щеки были красными, и вероятно… не только от солнца.

– Мне нельзя здесь оставаться, – сказала Лира, хотя сама не знала почему.

С точки зрения «Оукли-стрит», здесь происходили важнейшие события – наоборот, нужно было остаться и постараться увидеть и записать, как можно больше.

– Пять минут у тебя найдется? – спросила ее новая знакомая. – Выпьем кофе вместе?

– Да, – сказала Лира. – Спасибо.

Завыли сирены скорой помощи. На площади становилось все теснее: народ продолжал валить из собора, и еще больше прибывало по четырем улицам, сходившимся перед папертью. К первой скорой присоединилась вторая, столь же безуспешно пытаясь пробиться сквозь толпу.

Юный священнослужитель, все так же цепляясь за гвардейца, уже вещал что-то трем-четырем джентльменам, торопливо царапавшим в блокнотах.

– Гляди-ка, репортеры, – прокомментировала леди. – У мальчишки явно лучший день в жизни.

Она повернулась спиной к этому зрелищу и решительно двинулась прочь, прокладывая себе путь через людское море. Лира устремилась за ней. К завыванию скорых присоединилась новая тональность – на площадь подоспела полиция.

Через пять минут они уже сидели за уличным столиком маленького кафе на одной из боковых улочек. Лира была рада, что она тут не одна.

Леди представилась – Элисон Уэзерфилд, учительница в английской школе Алеппо, в Константинополь приехала на каникулы.

– Впрочем, не знаю, сколько еще нашей школе осталось. Город еще держится, но деревенские вокруг стали совсем нервные.

– Наверное, мне все-таки надо знать, что происходит, – пробормотала Лира. – Почему люди нервничают?

– Ситуация очень тревожная. Жуткие события сегодняшнего утра – часть общей картины. Над народом измывается закон, эксплуатируют чиновники, угнетают социальные структуры, и изменить это нет никакой возможности. Конечно, так шло годами, и ничего нового в этом нет, но уж больно питательной оказалась почва для розовой паники – вот она и расцвела…

– Что за розовая паника?

– Это здесь такая новая форма фанатизма. Тех, кто выращивал розы, теперь повсеместно преследуют. Сады жгут на корню и распахивают так называемые люди с гор, которые утверждают, что розы – скверна пред лицом Всевластного. Я даже не подозревала, как широко это успело распространиться.

– До Оксфорда тоже успело дойти.

Лира рассказала ей о перебоях с розовой водой в Иордан-колледже. Возможно, и не стоило признаваться, откуда она родом – это шло против всех ее правил, – но уж очень приятно было поговорить с кем-то сочувствующим. Такое облегчение… сопротивляться искушению оказалось невозможно.

– Но как же тебя занесло в эту часть света? – удивилась ее собеседница. – Ты приехала работать?

– Нет, я тут проездом, жду парома. Мой путь лежит в Центральную Азию.

– Неблизкая дорога. А зачем тебе туда?

– Собираю материалы для диссертации.