Избранное. Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Пулман Филип - Страница 681

Достаточно лишь довести человека до отчаяния. Достаточно заставить его взывать к Богу и биться головой об стену, достаточно заставить его броситься в реку. Он знает, каково это. Ты знаешь, каково это.

Улица молчала. Евреи подошли поближе, чтобы все слышать. За ставнями булочной, прислушиваясь, притаились булочник с женой и детьми. Вся толпа стояла неподвижно, а Голдберг смотрел каждому в глаза, приковывал всеобщее внимание и вознаграждал их своей речью.

— И тут он видит приятеля возле бара, тот подзывает его. «Иди сюда, — говорит. — Здесь один тип, он всех угощает». Наш друг следует за приятелем в бар, а там и вправду сидит приличного вида мужчина, хорошо одетый, с холеными руками; явно не докер. Его можно принять за какого-нибудь клерка. И он действительно всех угощает. Пинту пива? Садись, друг, вот возьми табака, покури. И тут происходит странная вещь: с этих холеных рук начинает капать яд. Не тот, что можно увидеть, — невидимый яд, яд лжи. «Знаете, кто за всем этим стоит? — спрашивает он. — Знаете, почему хорошие люди вроде вас вынуждены голодать, пока другие процветают? Это все евреи…» Потом он своей мягкой рукой подносит сигарету к губам, выпускает струю дыма, и можно увидеть, как его маленькие глазки подсчитывают, наблюдают, действует ли его яд.

Все слушали молча. После секундной паузы Голдберг продолжал:

— Так вот, наш приятель знает нескольких евреев. Знает Солли Московича — портного, знает Сэма Дэниелса — боксера. Сэмом он даже гордится: как-то поставил на него пару шиллингов и выиграл; угостил потом Сэма выпивкой, тот запомнил его и с тех пор при встрече каждый раз называл по имени. Но Солли Москович и Сэм Дэниеле не богатые и не могущественные. Они такие же, как и он, — простые парни из Ист-Энда. И он не может понять, каким образом они вдруг стали такими всесильными, что могут не брать на работу сразу шестьсот докеров. Не может понять, почему Солли Москович такой бедный, раз он, оказывается, такой могущественный. И он думает: старый Пердун, наверное, еврей, раз имеет такую власть? И все эти люди, которым принадлежат доки и которые сидят в Вест-Энде, окруженные красивыми женщинами, курят сигары и пьют дорогие вина, — они все тоже евреи? Члены парламента, лорды, адвокаты и судьи — евреи? Конечно, нет. Этот человек с изнеженными руками говорит что-то не то, но наш приятель не может сам разобраться, что к чему. И вот он выпивает еще одну пинту, и еще, а тот человек подливает яду: сожгите пару еврейских домов. Покажите им, кто в этой стране главный. Но наш приятель не хозяин жизни. То, что произошло тогда в доках недалеко от Найтингейл-лейн, это доказывает. А кто же хозяин? Даже Пердун не всесилен. Настоящие хозяева — это те, кого вы никогда не видите, разве что когда они обдают вас грязью, проезжая мимо в своих каретах. Они хозяева, а не мы. А битье стекол и сжигание домов не сделает нас самих такими же. Только сумасшедший может думать, что это выход. Но наш приятель все еще не уверен. Однако в баре так тепло, и вот он выпивает еще пинту. «Придвинься поближе, — говорит тот, с холеными руками. — Я скажу тебе кое-что по секрету…»

Голдберг сделал паузу. Он зацепил их, они были у него в руках; когда он чуть понизил голос и сказал: «Придвинься поближе», все сделали шаг в его сторону и замерли.

Он увидел, что появились полицейские — два, четыре, пятеро. Краем глаза заметил, как один из евреев объясняет что-то полисмену, а тот смотрит в его сторону… Удастся ли ему уйти через булочную Соломонса? Сначала нужно закончить…

Пауза длилась не больше секунды. Надо вернуться к слушателям, вернуться к своей истории.

— Итак, наш приятель придвигается поближе, и человек с мягкими руками нагибается к нему, оглядывается через плечо, потом облизывает губы. «Ходят слухи об убийствах, — шепотом говорит он. — О человеческих жертвоприношениях. Знаешь, что делают эти евреи? Они убивают христианских младенцев. И замешивают свой хлеб на их крови. Это доказанный факт…» И все — для нашего приятеля это уже предел. Потому что, если это правда, это самая отвратительная вещь, которую только можно придумать. Те, кто так поступает, достойны самого худшего. И это снимает с него всякую ответственность; он не будет чувствовать себя виноватым за то, что нападает на евреев, — ведь они заслужили это. И вот сегодня он здесь. Вот каким образом он оказался этим сырым утром с палкой в руке возле булочной, готовый уничтожить бизнес этого человека. Потому что каждому нужна причина, чтобы творить неправедные вещи. Никто ведь не будет поступать против совести. Чтобы сделать что-либо, человек должен быть уверен в своей правоте, не так ли? И наш приятель — вон он стоит — он знает, что я прав, он на правильном пути. Но идет не в ту сторону. Конечно, нужно наказывать людей, которые приносят в жертву младенцев. Это, безусловно, так. Но спроси себя: кто принес в жертву твоего ребенка, друг мой? Кто делает все для того, чтобы ты не мог купить лекарство для своей малютки дочери? Кто отказывается принимать закон, по которому домовладелец будет обязан ремонтировать канализацию, чтобы твой сын не подхватил тиф и не умер? Я скажу вам кто. Все эти богачи. Домовладельцы. Владельцы фабрик. Члены парламента. Судьи. Лорд того-то, граф сего-то и герцог еще чего-то — все они жертвуют человеческими жизнями. Они настоящие убийцы. Их жертвы можно видеть каждый день на Найтингейл-лейн или Кейбл-стрит.

Толпа загудела. Голдберг знал, что задел людей за живое, но что-то отвлекло его. Кто-то пробирался сквозь толчею — полиция…

— Ладно, ладно, хватит! — раздался зычный голос. — Разойдись! Этот человек — Голдберг, держите его, он в розыске. Голдберг, вы арестованы!

«Еще нет», — подумал он.

Он спрыгнул со стула прежде, чем толпа расступилась перед полицейскими, и прошмыгнул в дверь булочной.

Гарри Соломонс закрыл ее на засов. Снаружи доносились шум и крики собравшихся.

— Да благословит вас Бог, мистер Голдберг, — сказал он. — Здесь человек от Мойши Липмана, он говорит…

Голдберг огляделся в маленьком уютном магазинчике, где приятно пахло свежим хлебом, и увидел миссис Соломонс, четверых ребятишек и небольшого человека, нервно теребившего свою кепку.

Гам на улице стал только громче, когда полицейские пробрались к двери. Человек Липмана тихо заговорил:

— Мойша и его люди арестованы, мистер Голдберг. Кто-то засек их, не знаю как. Но дом… — Он схватился за голову. — Господи, я даже не знаю, как это описать, мистер Голдберг…

— Что? Что?

— Весь дом… он рухнул… тот самый, за которым мы следили… он просто рассыпался у меня на глазах… его больше нет! Будто бомба взорвалась…

Голдберг был поражен. Он даже потряс головой, дабы убедиться, что находится в здравом уме и памяти. Как же Салли удалось?.. Ладно, сейчас не до этого. Надо быстрее выбираться отсюда.

— Давай, — обратился он к человеку Липмана, — помоги мне.

— Но, мистер Голдберг…

Это была миссис Соломонс. Вся семья окружила его, пытаясь отблагодарить, благословить, поцеловать, но он хотел вырваться отсюда, бежать из последних сил, найти Салли, сказать, что Харриет в безопасности, сказать, что…

В дверь ломились.

— Откройте! У вас скрывается преступник! Откройте дверь, или мы ее вышибем!

Гарри взял Голдберга за руку и отвел к задней двери, пока миссис Соломонс делала вид, будто возится с засовом.

— Да-да, сейчас, только ключ найду…

— В стене есть ворота, — быстро сказал Голдбергу булочник. — Вот ключ. Оттуда выйдете на аллею Кроппер. Пройдете через Куинс-Хэд на Брик-лейн.

Но было слишком поздно. Когда Соломонс открыл дверь, то увидел перед ней полицейского.

— Попался, — улыбнулся тот.

Голдберг повернулся к человеку Липмана и сказал на идише:

— Позвони Малышу Менделу. Сорок два четырнадцать. Расскажи, что случилось. — А затем по-английски обратился к полисмену: — Ладно, констебль, пойдемте. Я слишком устал, чтобы бегать от вас. Только не дергайте за руку, мне из нее недавно вытащили пулю.