"Фантастика 2024-39". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 581

Одна стена камеры состояла из толстых граненых прутьев. За ней виднелся освещенный редкими факелами коридор, который изгибался полукругом.

Антоло вспомнил рассказы о городской тюрьме. Якобы разместили ее лет триста назад в круглой башне, оставшейся от внутреннего кольца стен, когда Аксамала расширилась настолько, что прапрапрадед нынешнего императора повелел возводить новую защиту. Потому и шел коридор по кольцу, огибая защищенные мощной кладкой лестничные пролеты и караулки, тогда как помещения для арестантов находились по внешнему ободу кольца. Кроме того, тюрьма имела несколько этажей, и чем выше было положение заключенного, тем на более высокий этаж он попадал. Судя по всему, их забросили на самый нижний, полуподвальный.

– О! П’оснулся? – Вензольо повернулся к табальцу. – Живой?

– Похоже, скорее живой… – нерешительно ответил Антоло. – Как нас угораздило?..

– А ты что, не помнишь ничего?

– Нет, почему же… Помню. Пока я на сержанта не бросился, все помню. А потом…

– Еще бы! – оскалился Вензольо. – Мне с пола все хо’ошо видно было. Дубинкой по темечку!

Антоло потрогал здоровенную шишку под волосами. Наверное, так оно и было. Вот почему он вроде бы и помнит, как их волокли по улицам города, а потом швыряли в зарешеченную камеру, но все события словно в тумане.

– Но я его тоже зацепил? – проговорил он неуверенно.

– Зацепил, зацепил! Думаю, зуб он таки выплюнул!

– Ну, чего вы радуетесь, остолопы? – мрачно заметил Емсиль. – Что вам срок каторги накинут?

– А что нам, плакать, что ли? – окрысился южанин. – Что ты п’едлагаешь?

– Да ничего! – Барнец отвернулся и склонился над Бохтаном.

Преодолевая слабость и головокружение, Антоло подполз к ним поближе.

– Сильно ему досталось?

– Тебе-то не все равно? – неприязненно ответил Емсиль.

– Ты чего? – удивился табалец. Их друг из Барна всегда отличался спокойствием и невозмутимостью, а тут ни с того ни с сего….

– Чего, чего… Ничего! Сопи в две ноздри – вон люди уже оборачиваются.

Антоло оглянулся. Неправда. Никто на них не оборачивался. Что, у заключенных своих забот и хлопот мало? Тем более что якшаться с нарушителями указа императора мало кто захочет.

– Ты чего, Емсиль? Не с той ноги встал?

– Если хочешь знать, я вообще не ложился, – хмуро ответил барнец. – Пока некоторые рожу об солому давили, я с ним возился! – он кивнул на Бохтана.

– Так я что ли виноват?

– А кто? – Емсиль сжал кулаки. – Тебе не все равно было, к кому идти? И когда… Не захотел он офицеров пропускать!

– Чего ты взъелся на него? – вмешался Вензольо. – Не хватало еще уступать этим хлыщам из каза’м! Так они на голову сядут совсем. И ножки свесят!

– Ага! А нам теперь из-за его гордости на каторгу?

Антоло задохнулся от возмущения. От кого, от кого, а от Емсиля он такой отповеди не ожидал. Обида комком подступила к горлу, кровь бросилась в щеки.

– А зачем вы тогда встряли? – воскликнул он. – Не ваша драка – значит, и лезть нечего! Я бы и сам…

– Что ты «сам»? – негромко проговорил т’Гуран. – Много ты навоевал бы против четверых?

– Ну и что? Если вам все равно!

– Нам не все равно, – терпеливо, словно неуспевающему ученику объяснил вельсгундец. – Было бы все равно, сидели бы и хлестали мьельское. Но мы ввязались в эту драку вместе с тобой…

– Из-за твоей гордыни, – добавил Емсиль.

– Можно и так сказать, – не стал спорить т’Гуран. – Но у нас, в Вельсгундии, предпочитают слово «честь», а не гордыня. Спускать обиды нельзя никому. Но… Я бы на твоем месте предпочел вызвать этого офицера на поединок. Скажем… завтра.

– Завтра он уже никого не вызовет, – рыкнул барнец. – И ты тоже. И я. И Вензольо.

– И Летгольм, – невозмутимо проговорил т’Гуран. – И тот офицер, которого Летгольм заколол, кстати, тоже.

– Все в руке Триединого, – пожал плечами Антоло.

Вельсгундец почесал кончик носа, как обычно делал во время ответов на сложные вопросы профессоров.

– Понимаешь, – сказал он, глядя мимо Антоло. – Понимаешь, наказание императора для всех одно, но по каждому оно ударит по-разному. Меня отец по головке не погладит за то, что из университета выгонят.

– А нас выгонят?

– А ты как думал? – прищурился Емсиль. – Хорошо, если бумагу выправят об окончании подготовительного…

– Выгонят, – согласился т’Гуран. – Если уже не выгнали…

– Ну и что? – запальчиво воскликнул табалец. – Можно еще раз поступить!

– Как бы не так! Изгнанного за нарушение указа императора на повторный курс не возьмут. И ни на какой другой не возьмут…

– Но можно ведь в другой университет! В Браилу, например! Тамошние профессора по всему югу славятся!

– Может, и славятся, но все ж не больше аксамалианских. Да скажу честно, мой род больше денег не наскребет. А Емсиль и вовсе за государственный счет учился…

Вот тут Антоло понял причину злости барнца. Его, уроженца маленького городка, затерянного в отрогах Туманных гор, собирали на учебу все местные жители.

Ах, как же хотелось им заполучить дипломированного лекаря из самого Императорского аксамалианского университета!

Но денег все равно хватило лишь на курсы грамматики и риторики.

Такое случалось не раз. Не Емсиль первый и не Емсилю быть последнему. Частенько студенты, не закончив полного обучения, покидали стены университета и отправлялись на заработки, скапливали сумму, достаточную для оплаты одного-двух курсов, и продолжали учебу. А некоторые и не продолжали. Жизнь подхватывала их, как ручей осенние листья, и увлекала, кружа в водоворотах, все дальше и дальше от Аксамалы. На окраинах Сасандры, испытывающих постоянный недостаток в дипломированных ученых, охотно пользовались услугами недоучек. Их нанимали переписчиками и счетоводами, помощниками сборщиков подати и лекарей, учителями к отпрыскам в знатные семейства.

Подобная участь ждала и упрямого барнца. Но декан Тригольм старательного студента (а Емсиль учился истово, недосыпая и недоедая!) решил не выбрасывать на улицу. В университете существовала квота, введенная лет сто назад, на обучение талантливых, но бедных юношей. Кругленькая сумма выделялась казной империи и позволяла не только оплачивать учебу неимущим, но и даже выделять им небольшой пенсион – недостаточный, чтобы кутить, но дающий возможность не протянуть ноги с голодухи.

Теперь Емсиль лишался сразу всего. В защиту учинивших пьяную драку в день тезоименитства матушки императора не выступит ни один декан. Это вам не вольнодумцы, болтовню которых можно списать на молодость и глупость. Это преступление в Сасандре приравнивалось к измене Империи.

Антоло вздохнул:

– Ты… Емсиль, послушай… Прости меня дурака. Я скажу, если будет суд, что сам во всем виноват.

– Да что ты извиняешься? – возмутился не понявший в чем дело Вензольо. – Все участвовали! Мне вон, голову п’обили!

– Совсем бы ее тебе открутить, – мечтательно проговорил т’Гуран. – Человек мечтал лекарем стать! Понимаешь?

– Не понимаю! – затряс головой каматиец.

– Вот ты зачем учился?

– Я? А снежный демон знает зачем! Отец отп’авил…

– Вот видишь. Такие, как ты, только штаны протирают… Да и как я – тоже! – Вельсгундец сокрушенно мотнул головой. – А у человека – мечта!

– Подумаешь, мечта… Подумаешь, лека’ем…

– Заткнулся бы ты, а? – тихонько посоветовал Антоло.

Вензольо обиделся. Вскинул подбородок, отвернулся, пробурчал под нос:

– Я за него, как за друга, а он…

Емсиль молчал, уставившись в пол. Т’Гуран поднял глаза к грязному, заросшему паутиной и мхом потолку – что поделаешь, мол.

Антоло хотелось выругаться, а еще сильнее – засветить самому себе в ухо. Или в глаз. Кулаком, и чтоб изо всех сил, без поддавков. Чтобы искры посыпались и потекли непрошеные слезы. Что ж это за напасть такая? Из-за него один друг погиб, а еще четыре судьбы так изломались, что никакой мастер не починит. И ни один гороскоп из тех, которые они составляли вчера, не предсказывал каторги, позорного столба, нищеты. Или врут все гороскопы?