"Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Перемолотов Владимир Васильевич - Страница 1040

— Правда — самый страшный вид клеветы.

— Прекрасно! А что скажешь ты на то, что лесть — это искусство рабов?

— … Рождающее свои шедевры.

— А разве не стоит. довольствуясь настоящим, стремиться к лучшему? — подхватил старик эстафету вопросов, уже явно теряющих единую тему.

— Следует надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

— Пока сердце желает, ум мечтает… — вступил чернобородый.

— А жизнь уходит, — добавил Анмист.

— Но планы — это мечты мудрых, — вновь вступил старик.

— Верно. Дураки мечтают без планов, — последовал ответ.

— Дураки, как правило, чрезвычайно любят самих себя, а потому особенно зависимы от чужого мнения.

— Чужое мнение неистинно уже потому, что оно чужое.

— А что скажешь ты на то, что человек есть животное, наделённое чувством стыда?

— … И потому вечно несчастное.

— Нужда хитрее мудреца, — бросил реплику кто-то из публики.

— А мудрец и не бывает хитрым… к своему несчастью, — не поворачивая головы, парировал Анмист.

— Но ведь честность — лучшая политика, не так ли? — спросил Мелварст.

— Так, но политика — не лучшая разновидность честности.

— А нищета, — наставительно поднял палец вверх старик, — это есть не что иное, как умеренность во всём.

— Когда тебя умеряют другие.

Это высказывание Анмиста отозвалось дружным одобрительным смехом слушателей.

— Но истинное милосердие, — возвысил голос Мелварст, — это то, что начинается с самого себя.

— И, как правило, там же и кончается.

Новая волна смешков перекрыла слова ораторов, хотя те, не сговариваясь, стали говорить все одновременно.

— И всё таки… всё-таки, — прорвался к вниманию публики возбуждённый голос Мелварста, — ведь не станешь же ты возражать, что тоску и рутину обыденной жизни можно победить только благородством божественной веры?

— …С её собственной тоской и рутиной, — немного утомлённым голосом ответил Анмист, глядя поверх голов в дальний край площади, где стройная процессия пышно разодетых жрецов спускалась с лестницы навстречу пёстрой и бесформенной толпе паломников.

— И довольно на сегодня разговоров, — добавил он, выходя за край площадки.

Не обращая внимания на сопровождающие его заинтересованные взгляды, Анмист направился прочь. Ораторы ещё пытались продолжить свой диспут, но большая часть публики стала расходиться. В некоторой растерянности отошла в сторону и Гембра, продолжая смотреть в спину уходящему незнакомцу. Его стройная фигура вот-вот готова была раствориться в необъятных просторах площади. Неожиданно резко для самой себя Гембра сорвалась с места и нагнала его.

— Послушай… — сбивчиво начала она, совершенно не представляя, своих дальнейших слов, но, твёрдо зная, что ей ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНО С НИМ ПОГОВОРИТЬ. — Послушай, ты очень необычно отвечал на их вопросы… И… ну и поэтому…

В глазах незнакомца отразилась смесь лёгкой скуки и столь же лёгкой заинтересованности.

— И ты ведь не столичный житель, иначе они бы давно тебя знали, — удалось наконец Гембре вырулить на сколь-нибудь осмысленное начало разговора.

— Да, я приехал недавно… По делам. Ну и что с того?

— Да ничего… Так… Просто твои речи напомнили мне одного человека…

Анмист пожал плечами.

— Бывает, что люди чем-то похожи. Говорят, что у каждого человека обязательно есть даже двойник. — Голос Анмиста был несколько вял, но глаза его при этом внимательно разглядывали Гембру. — Наверное, и я на кого-нибудь похож — куда денешься. — Слегка кивнув головой в знак окончания разговора, он двинулся дальше, но, сделав несколько шагов, быстро развернулся и подошёл к продолжавшей стоять на месте Гембре.

— Мне стало интересно, на кого я мог бы быть похож. И чем именно. Не расскажешь ли ты мне подробнее про своего знакомого?

— Его зовут Сфагам, — ответила Гембра. Он был мастером Высшего Круга в братстве Совершенного Пути. Всё это — долгая история.

— Надо же. Я тоже слышал о нём. И хотел бы узнать побольше. Ты ведь мне расскажешь? — улыбнулся Анмист, умело скрывая возбуждение. Я люблю долгие истории.

Глава 19

Теперь, когда Олкрина не было рядом, Сфагам особенно остро чувствовал произошедшие с ним внутренние перемены. Он не просто ощущал глубокое погружение в поток всеобщей и естественной воли Единого, что всегда лежало в основе всех монашеских искусств и духовных наставлений. Вместо растворения своего Я в этом безличном всепоглощающем потоке космической целесообразности он переживал своё СОУЧАСТИЕ в плетении нити причин и следствий, поступков и событий. Единое действовало теперь не ЧЕРЕЗ него, а ВМЕСТЕ С НИМ. Подобное было впервые. Да и в древних трактатах, содержащих подробнейшие описания тончайших духовных состояний, такие случаи не описывались. Поистине, мир изменился… Снова и снова вспоминал Сфагам старинные тексты, но даже его блестящая память, приводившая в изумление самых искушённых книжников, не находила ничего, на что можно было бы опереться. Это означало, что двигаться теперь надо было только вперёд. К этому подталкивала и небывалая, какая-то непререкаемая уверенность в осмысленности и правильности всех совершаемых действий, которая пришла после посещения гробницы Регерта. Холод глубоко затаённого страха одинокой души оказаться выброшенной из разумного и закономерного течения жизни, который всерьёз беспокоил Сфагама после ухода из Братства, теперь растаял без следа. Он ехал, куда глаза глядят, ничуть не сомневаясь, что значимые события в любом случае начнут происходить в самое ближайшее время. И даже присутствие между ним и Единым неких таинственных сил, как ни странно, не вызывало беспокойства. Их действия были осмыслены, а значит, в конечном счёте, согласованы с Единым.

Впрочем, выбор пути не был совсем уж случаен. Последние дни перед мысленным взором Сфагама всё чаще возникал образ настоятеля Братства. Это было неспроста, и дорога теперь вела мастера в провинцию Сафинейя, где среди густых лесов прятался от суеты мира древний монастырь Совершенного Пути и где его уже в самый день расставания с Братством не замедлили подхватить первые приключения.

Разумеется, о том, чтобы ни с того, ни с сего появиться у стен монастыря, не могло быть и речи. Просто Сфагам чувствовал, что надо быть где-то рядом. А там — видно будет. Чувствовал он и то, что в скором времени ему непременно надо будет направиться в Канор. Но когда и с какой именно целью — это тоже должно было проясниться своим чередом и довольно скоро…

А пока что на ухоженных дорогах центральных провинций его встречали богатые и бедные деревни, посёлки и небольшие городишки, тянулись чередой постоялые дворы и станции императорской почтовой службы. Не без удивления наблюдал Сфагам за состоянием своего ума. С одной стороны, только сейчас что-то оттаяло в его душе и его стало тянуть к новым местам и новым людям. Ему хотелось всякий раз открыть себя навстречу свежим энергиям дорог, домов и случайных попутчиков. Теперь им всё чаще удавалось вызвать его на разговор где-нибудь на переправе, на постоялом дворе или за столом харчевни. Но в то же время где-то глубоко сидело точное предвидение всего, что будет увидено и услышано, и от этого сердце заволакивало скукой… Всё чаще Сфагам вспоминал глупейший разговор с мастеровыми в харчевне Амтасы. Но зато пришло удивительно лёгкое переживание времени. Теперь он, похоже, навсегда избавился от мучительного ощущения утекающих как сквозь пальцы дней. Дней, в которых надо было сделать если не что-то выдающееся, то, по крайней мере, нечто более значимое, чем было сделано. Эта саднящая, разъедающая изнутри боль исчезла: теперь пошло другое время — ЕГО ВРЕМЯ. Время подлинное, где всё спрессовано и нет места бессмысленным событиям. И это ощущение одаривало душу небывалым чувством свободы. Когда-то в одном споре он в шутку сказал, что умный имеет то преимущество перед мудрым, что может позволить себе, время от времени, не только прикинуться дураком, но и немного ПОБЫТЬ ИМ. Монахи смеялись, а настоятель только слегка улыбался и качал головой…