"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ) - Семенова Мария Васильевна - Страница 83

Кнесинка, задохнувшись, села и спустила ноги на холодный глиняный пол, нащупывая на груди оберег. Подумаешь, сон. То есть, конечно, бывают вещие сны. О которых сто лет потом вспоминают. Потому что и снятся они раз в сто лет. Одному человеку из тысячи. Да кто сказал, что именно этот сон – обязательно в руку?..

Елень Глуздовна встала, схватила широкий плащ, набросила его поверх просторной рубахи, в которой спала, и отодвинула занавесь.

В прихожем покое уже не было никого из служанок, только на пороге сидела и умывалась большая полосатая кошка. Дальше виднелся залитый солнцем двор, и во дворе кнесинка сразу увидела Волкодава.

Её телохранитель играл со своим крылатым любимцем. Он высоко подбрасывал зверька на ладони, и тот переворачивался в воздухе несколько раз, а потом, не раскрывая крыльев, падал обратно. Мыш хорошо знал, что знакомая рука обязательно подхватит его, не дав коснуться земли.

Кнесинка прислонилась плечом к ободверине и стала смотреть на Волкодава. Откуда ей было знать, что эту игру они выдумали давным-давно, ещё когда Мыш не мог летать. Кнесинке вдруг вспомнилось, как она ездила на Светынь вдвоём с Волкодавом. И как её перепугал безобидный глухарь, взвившийся из-за куста. И как телохранитель мгновенно прижал её к земле, загораживая собой. А потом гладил по голове и что-то говорил, утешая, помогая развеять испуг…

Вот и теперь Елень Глуздовна смотрела на него и чувствовала, как уходит, подёргивается дымкой приснившееся сражение. Волкодав был здесь. С ней. Целый и невредимый. Случись что, и он подоспеет на помощь. Не плачь, скажет, государыня. Некого больше бояться. Да ведь и не случилось ничего.

Кнесинка была далеко не дурой и к тому же привыкла раздумывать о людских словах и поступках, доискиваясь причин. И ей было отлично известно, что это значит, если женщине хочется смотреть мужчине в глаза и встречать его взгляд. Заговаривать с ним и слушать его голос. Протягивать ему руку и ощущать ответное прикосновение. Например, когда он сажает её на коня. Или учит оборонять себя от врагов…

Как всё легко и просто, когда речь идёт о ком-то другом. Как легко давать другому умный совет. Разум советчика спокоен и ясен, чужие бури не смущают его. Зато как понятно со стороны чужое смятение, как очевидны в нём черты того общего, что роднит людей от начала мира и будет им присуще до скончания веков. Себя самого в эту общность включить гораздо трудней. Каждый живёт впервые, каждый сам для себя единствен и неповторим, и то, что с ним происходит, – особенное, не такое, как у всех остальных.

Кнесинке было всего семнадцать лет, и она ни разу ещё не влюблялась.

До недавнего времени…

Ей захотелось выйти наружу и заговорить с Волкодавом. Всё равно о чём. Но в это время во дворе появился один из людей Лучезара, и кнесинка, не слишком жаловавшая «брата», отступила за занавесь. Там её не было видно со двора.

Боярин Лучезар хорошо знал, кого посылать к Волкодаву. Во двор, притворив за собою калитку, вошёл смирный щупленький парень, по слабости здоровья никогда не посягавший на оружие. Лучезар держал его за бойкую грамотность. Сам боярин себя письмом и чтением не утруждал, хотя и умел. На его взгляд, перо и чернила были воину едва ли не неприличны.

– Господин… – кланяясь, робко проговорил паренёк. – Доброго утречка тебе, господин…

Волкодава он, похоже, боялся и трусил перед ним по-щенячьи. Венн сначала задумался, отчего бы такая боязнь. Потом вспомнил тех, наказанных ночью. Не иначе, приползли восвояси и наплели с три короба. Тут Волкодав вспомнил ещё кое-что, усмехнулся и подумал: вот бы хоть краем уха послушать их россказни. Интересно, сколько веннов держало каждого за руки, пока остальные калечили…

– И тебе доброго, – сказал он гонцу.

– Господин, – снова начал кланяться молодой писарь. – Боярин Лучезар велит тебе прийти к нему, господин…

Мыш перевернулся в воздухе и блаженно упал в ладонь Волкодава.

– Боярин твой мне не указ, – сказал венн. И замолчал так, что чувствовалось: больше ничего не добавит.

Глаза юнца налились слезами:

– Боярин сказал, что велит меня выпороть, если я не приведу тебя, господин…

Поймав Мыша в последний раз, Волкодав водворил зверька на плечо и смерил юношу угрожающим взглядом:

– Может, и выпорет, потерпишь. Лучше будет, если я тебя пожалею, а кнесинку без меня зарежут?

У паренька задрожали губы, он всхлипнул, повернулся и убежал.

Прибил или не прибил Лучезар писаря, так и осталось никому не известным. Спустя некоторое время Левый появился во дворе у кнесинки сам. Конечно, приехал он не один, и при виде Плишки и Канаона, сопровождавших его, братья Лихие ненавязчиво приблизились к наставнику и устроились неподалёку.

Головорезы спешились первыми. Лучезар сошёл со своего вороного, опираясь на их плечи, словно тяжко больной. Он и вправду выглядел неважно. Серое лицо, налитые кровью глаза и зрачки, как булавочные головки. Вчера, оставшись без девки, Левый развёл себе порошка, но бросил в чашу с вином не шесть крупинок, как делали ищущие блаженства, а всего одну. Так иногда поступали, желая подстегнуть бесплодную, запутавшуюся мысль. Или тело, напуганное неподъёмной работой. Волкодаву приходилось видеть и то и другое, и он сразу насторожился. Лучезар только казался расслабленным. Венн отлично знал, какова цена этому спокойствию. Он не раз наблюдал, как боярин рубился на потешных мечах с несколькими отроками сразу и поспевал отгонять всех. Славна дружина, в которой есть один-два подобных бойца. А в нынешнем своём состоянии Лучезар был куда опасней обычного…

Левый сбил телохранителя с толку, приветливо улыбнувшись:

– Здравствуй, Волкодав.

Венн оглянулся, взглядом подозвал к себе Лихобора. Парень с готовностью подбежал. Волкодав сказал ему:

– И боярину от меня доброго утра.

Лучезар прошёлся перед ними туда-сюда и весело погрозил пальцем:

– Упрямый ты, Волкодав. И всё врагом меня числишь, даже обратиться прямо не хочешь. Обижаешь, венн! Я ведь не ругаться с тобой сюда пришёл. Я тебя поблагодарить хочу. Спасибо сказать, что ты о чести моей вперёд моих людей позаботился. Те трое дураков приметили на пиру, что мне девчонка вроде понравилась. Решили подарочек поднести… Ты правильно сделал, что перехватил недоумков и каждому всыпал. Они говорят, будто ещё кого-то там видели, но ты ведь один был, правильно? Я их отослал, чтобы впредь меня не позорили… А куда ты отвёл девушку, Волкодав? Перемолвиться с ней хочу, чтоб зла не держала…

Волкодав ответил, обращаясь по-прежнему к Лихобору:

– Скажи боярину, что девушка решила послужить государыне и будет при ней, пока государыня не уедет.

– Вот оно что, – улыбнулся боярин. Насквозь тебя вижу, говорил его взгляд. Спрятал девку. Умён. Кнесинкой от меня заслонил…

За что же ты отослал их, боярин, думал между тем Волкодав. Уж прямо за посрамление? Или тем тебя посрамили, что мне одному втроём хребет не сломали?

Совсем беззаботной улыбки у боярина не получилось. Дурманный порошок делал своё дело, оставляя в улыбке всё меньше человеческого. Лучезар развязал поясной кошель и вытащил длинное ожерелье. Полюбовавшись им при солнечном свете, Левый протянул его младшему телохранителю, зная, что старший не возьмёт всё равно:

– Это ей. Пускай носит да меня добром поминает.

Лихобор пообещал передать.

Ожерелье было, какие в Галираде дарили своим девушкам безденежные голодранцы. На них шла почти дармовая смола, добывавшаяся в окрестностях города. По виду она напоминала янтарь, но, в отличие от него, легко плавилась. И крошилась прямо в руках. То есть барахло барахлом, но ремесленная мысль и тут не ведала удержу. Кое-кто лил расплав в хитрые формочки и нанизывал на жилку петушков, уточек и лошадок. Иные, совсем уже жулики, добавляли песок, мелкий лесной мусор и мёртвых насекомых – от муравьёв до раскормленных тараканов, пойманных в ближайшей харчевне. Остывшие глыбки раскалывали на неправильные куски и успешно продавали несведущим чужеземцам за настоящий самородный янтарь.