"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Шпанов Николай Николаевич "К. Краспинк" - Страница 530

— У тебя, я вижу, квасок имеется, — указала Матрена на стоящий под столом зеленый бидон, и Паша вспомнил, что, точно, оставался со вчера бочковой квас в бидоне, а старуха увидала сквозь эмалированное железо. Опасливо поджав ноги, он наклонился к бидону.

— Буровь большую, — взяла посетительница стакан от графина и двинула к Павлу, — пока вас отыщешь, да разобъяснишь, водою изойдешь, — принялась она утирать шею и щеки снятым с головы ситцевым платком.

Пока сержант наливал из бидона квасу, Матрена достала из сетки один из свертков и выложила на стол пяток домашних плюшек. Павел подумал, что надо не забыть тотчас пойти рассказать Корытину о происшествии, как только тетка отчалит.

Кабинет наполнился новым запахом, и плюшки сами, без посторонней помощи устремились прямо в рот сержанту, поворачиваясь на ходу наилучшими боками вперед.

Отведав плюшек, Перец признался сразу, что во всю свою жизнь не едал, пожалуй, ничего вкуснее.

32

Ворон уже с неделю не питался нигде, кроме наилучших ресторанов. Раиса всегда умела так занять его изучением меню или сочинением устных отзывов о съеденных блюдах, что тот ни разу не застал момента оплаты ужинов или обедов. Женщине легко удалось внушить артисту, что это так, ничего не стоящие пустяки, и все, наоборот, должны на коленях умолять его, оказать им такую честь — откушать еще.

После первого посещения «Кавказского», они оказались в загородном доме Раи, поразившем Ворона достатком и множеством комнат с абажурами, в одной из которых проживала и мамаша Раи, совершенно не высовываясь, когда не просят. Так что он и не встретил ее ни одного разу.

Ворон отметил и фотографический портрет Поликарпа Шторма в шлеме на фоне самолета, застрявшего в торосах. Задержавшись у портрета, артист, против воли, на секунду сделался точь в точь, как героический отец, только без формы. Про себя он мигом составил как бы конспект будущей роли отважного летчика, не в силах преодолеть профессионализма, вполне ему присущего.

К моменту, когда Ворон отвлекся от созерцания портрета и налюбовался бесконечным отрядом уменьшающихся слонов, заканчивавших переход через кружевную салфетку, постеленную на полированный сервант, Рая уже приготовилась предстать его взору в шелковом халате, с огнедышащими китайскими драконами. Полы его никак не могли удержать в пределах приличия грудь, жившую, кажется, жизнью самостоятельной и целеустремленной. Непосредственно над грудью мерцали волшебным светом изумрудные змеиные глаза, на фоне собранных в замысловатый пук красных проволочных волос. Коралловые губы, срисованные с поздравительных открыток начала века, имели форму сплюснутого сердца и угрожали потерею сна любому, в ком бьется неугасимое сердце подростка.

Самостоятельных мужчин такие дамы пугают. Неведомая сила подталкивает таких мужчин, наоборот, к тихим неярким блондинкам, стыдливо прикрывающим белесыми ресничками серенькие глазки. То есть взамен заслуженного успеха, несомненные красавицы часто бывают потеснены этими ничем не заслужившими мужского внимания «снегурками».

На счастье, артист Ворон не был самостоятельным мужчиной, он всегда чувствовал необходимость опоры в жизни, хоть и был при этом несколько как бы повадлив. Даже артистическое амплуа героя и любовника не прибавило ему самостоятельности ни на грамм.

Стоящая посередине гостиной Раиса, будто задумалась глубоко, рассматривая любимого артиста. Глаза ее подернулись туманом, она замерла, но в следующий миг решительно шагнула к нему и сразу же впилась в Вороньи губы, одновременно крепко стиснув узковатые плечи мужчины в своих длинных и цепких пальцах.

Ворон этого никак не ожидал, рассчитывая в качестве прелюдии на чашечку кофе и умственную беседу. Артист с недоумением и ужасом чувствовал неотвратимо рвущийся сквозь его сжатые зубы горячий и твердый, как кинжал язык, заполнивший сразу полость рта, глотку и неистово лезущий еще дальше, вглубь дыхательного пути. Лицо же Семена, кажется полностью, утонуло в растянутом сердце ее влажных, горячих губ.

Со стороны глядя, могло показаться, что женщина хочет выпить из него всю кровь или мозг, для чего и уминает податливого мужчину к себе за пазуху. Наверное, это имело бы успех, судя по судорожным взмахам локтей и вытаращенным в предсмертном удушье белым глазам Ворона, да Рая, спохватившись, передумала губить его насмерть и отстранилась на миг.

Но как только возлюбленный набрал в грудь воздуху, так немедленно дыхание было вновь ему перекрыто, да так, что он почувствовал себя голубым воздушным шаром, плавно перелетающим из гостиной в спальню, под тюлевый балдахин, красотою утолявший жажду прекрасного у хозяйки, одновременно предохранявший ее от залетных пригородных комаров.

Там-то и развернулась баталия, в которой Ворон, то состязался в ураганной скачке степью, с монгольским теменным, то его, оглушительно хохоча, пытали на дыбе мастера заплечных дел в красных колпаках. И не было конца землетрясению, пожару и наводнению совокупно. И еще ему казалось, что наползает на него египетский сфинкс.

— Кислородное голодание, — предположил Ворон, из последних сил стараясь не потерять сознание. С этого момента он стал называть Раису на ты.

33

В иные времена жизнь протекает довольно плавно, в обстановке комфорта и сытости. Некоторым же гражданам достается время, в котором шалашей и сухарей не всем хватает, а жизнь висит на волоске каждый миг. Зато им не знакома скука, и смысл их существования загадкой не кажется. Одна победа нужна им. Победа в их борьбе любой ценой. Время тогда проносится как стрела, унося с собой и невозвратную юность и первую любовь. Воспоминания же об этом времени самим участникам кажутся вычитанными откуда-то из приключенческих книг.

…

Под лазарет в дивизии Чапаева отведена была самая чистая и светлая изба. В горнице уместился десяток коек и даже две тумбочки завелись, застеленные вышитыми узором из васильков салфетками. Заправская вышла больничная палата.

На одной из коек неподвижно лежал забинтованный с головы до ног боец. Из-под бинтов доносилась унылая песня, грустная, без слов. Дыхание шевелило марлю.

Хлопнула дверь, и в помещение влетел фельдшер, в сопровождение сестры милосердия. Фельдшер подскочил к забинтованному и, трижды перекрестясь, принялся аккуратно снимать повязки.

Стекла окон между горшками с геранью украсились прижатыми с улицы расплющенными носами.

— Выживет ли товарищ, рассеченный лично Чапаем? — интересовались они, — и верно ли говорят, что у фельдшера шашни с милосердною сестрой Олей?

Вскоре удивленным взорам медиков предстал тонкий черный шрам, протянувшийся через все лицо, шею и остальное туловище раненного.

— Еще лучше стало, чем было! — констатировал фельдшер, ощупывая на всякий случай шрам, — китайский бальзам помог. Чудо — вещь! Пускай теперь так подрыхнет. Сон — лучшее лекарство! Как проснется, — повернулся он к сестре, передавая ей ком бинтов и одновременно беря за талию, — дадите водки, сколько спросит.

На этом оба, обнявшись, удалились, удовлетворенно улыбаясь и не стесняясь многочисленных завистливых глаз.

Между тем боец, полежав еще пяток минут, открыл глаза, поморгал ими и медленно осмотрелся. Соседей не оказалось. Боец привстал, а затем и сел на койке, свесив голые ноги. Заметив прислоненное к тумбочке свое оружие, он взял в руки шашку и задумчиво вынул ее из ножен. Долго и пристально вглядывался он в потертое, синеватое лезвие, затем медленно вложил его обратно, сантиметр за сантиметром, исследуя сталь.

Отложив орудие убийства в сторону, боец нетвердо стал на ноги и подошел к сложенной на табурете одежде, взял в руки гимнастерку и долго рассматривал грубый шов, соединивший ее половины. От одной из пуговиц, чудом остался повисший на нитке костяной кусочек, и раненый долго шевелил его, будто не мог решить какой-то мучавшей его задачи.

Облачившись в свой костюм, боец повернул голову и прочел прикрученную проводом к кроватной спинке фанерку с надписью: «боец Б. Васильев». Он медленно вернулся к тумбочке, нашел там огрызок химического карандаша и, старательно послюнив его, переправил надпись на: «Братья Васильевы».