"Библиотечка военных приключений-3". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Шпанов Николай Николаевич "К. Краспинк" - Страница 636

— И если нет, то почему? — рассмеялся Волжин. — Неправильно ты вопрос ставишь, не конкретно. Решить такую задачку можно только с учетом ряда дополнительных условий: хорошо ли окопались и замаскировались снайперы? Знают ли они уязвимые места танка? Достаточно ли у них мужества и выдержки? Могут ли они, когда на них идет танк, стрелять с такой же точностью, как в тире? Впрочем, все эти вопросы покрываются одним: какие это снайперы? Если известно, что снайперы советские, то решение может быть только одно: танку — капут.

— А если наоборот: снайперы фашистские, а танк советский?

— Ну, тогда и выйдет наоборот: капут снайперам. Фашисты струсят, руки у них дрожать будут, глаза на лоб полезут от страха… да они не то что в смотровую щель, в танк не попадут! Ну, танк их и проутюжит…

— Что ж, ты думаешь, все у них трусы?

— Конечно, нет! Но все же моральной стойкости немецким солдатам нехватает. Ведь они — оккупанты. А у оккупантов, у захватчиков, ведущих грабительскую войну, не может быть такой стойкости, как у борцов за правое дело… А если бы мы с тобой растерялись или оплошали, то и нас немецкий танк проутюжил бы, — ведь он прямо на нас шел. Винтовочка выручила! И оптика! Без оптического глаза в смотровую щель попасть мудрено.

Волжин любовно погладил рукой ствол своей винтовки и сказал:

— Много ей еще работы будет, пока победу завоюем!

— Да, у нас война еще впереди. До Берлина-то не очень близко. — Пересветов сощурил глаза и заговорил насмешливо-сочувственным баском:

— А вот как ты мамаше про эти танки напишешь, Вася? Мудрено! Хочешь, я тебе помогу? Пиши так. В один прекрасный день мы встретились с очень большим заграничным механизмом, который едва не задавил нас. К счастью, мы успели отремонтировать его…

— Опоздал ты со своим советом! — сказал Волжин, смеясь. — На вот, прочти! — он достал из сумки аккуратно сложенную бумажку, исписанную крупным, четким почерком, каким пишут учительницы русского языка. Писала мать Волжина — Наталья Николаевна, и в письме были такие строки:

— Ну, что скажешь, Ваня? — Волжин смотрел на друга сияющими глазами.

— Скажу, что на этот раз снайпер Волжин промахнулся. А мамаша его проявила снайперскую проницательность и мужество. Хитрая маскировка ее не провела. Она и без оптики все разглядела и бьет точно в цель. Молодец мама! С такой мамой не пропадешь. В общем, родители наши — на высоте, нас не конфузят.

Пересветов тоже достал письмо:

— Гляди, как батька мой изъясняется. Вот он пишет тут: «Бей, сынку, изничтожай бисовых гадов!» Здорово закручено, а? И сам обещает немало — пишет вот: «На каждую единицу твоего боевого счета обязуюсь ответить процентом перевыполнения нормы».

— Трудно придется старику!

— Ничего, выдержит. Порода наша крепкая.

— Какая же ваша порода — особенная?

— Не особенная, а обыкновенная — советская. А что может быть сильней советского человека?

— Это точно!.. А как же мне, Ваня, ответить на вопрос матери, сколько я уничтожил фашистов? До «аппендицита» у меня в книжке записано было их сто пятьдесят шесть. А на «аппендиците» никакого учета не велось…

— Какой там учет! — усмехнулся Пересветов, не без удовольствия вспоминая жаркое и славное дело и радуясь, что не опоздал тогда — Я в тот день почти два подсумка патронов опорожнил — вот и посчитай, сколько фашистов перестрелял… Да разве в счете главное? Главное в том, что мы тоже сделали кое-что для победы, которая, думается, уже не за горами.

— Точно, победа не за горами, — сказал Волжин. — Вот как только болота замерзнут, тогда мы развернем и двинем в наступление всю нашу боевую технику. А как погоним врага от Ленинграда, нам, снайперам, дел будет по горло. Я думаю, ждать этого уж не так долго. Мороз ударит, и мы за ним.

— Я тоже так думаю, — согласился Пересветов.

Все так рассуждали в ту пору. Но ни солдаты, ни офицеры еще не знали, что уже подготовлен в Кремле, спланирован во всех деталях небывало мощный сталинский удар — первый из десяти стратегических ударов тысяча девятьсот сорок четвертого года, вдребезги разбивших гитлеровскую военную машину и открывших Советской Армии путь на Берлин.

Г. ТРАВИН

ТАЙНЫ ТАРУНИНСКИХ ВЫСОТ

ГЛАВА I

НЕПРИСТУПНЫЕ ПОЗИЦИИ

Наблюдательный пункт артиллерийского полка помещался в блиндаже, врытом в высокую железнодорожную насыпь. Давно уже здесь не ходили поезда, и ржавые рельсы заросли травой, которая к концу лета тоже будто покрылась ржавчиной. Эта дорога была перерезана врагом, блокировавшим Ленинград. Железнодорожная линия хорошо просматривалась с высот, занимаемых противником, была им пристреляна, и время от времени немецкая артиллерия производила по ней огневые налеты. Во многих местах насыпь была разворочена, из песчаных бугров и ям, как переломленные ребра, торчали концы рельсов. А если снаряды давали недолет или перелет, вздымались высокие фонтаны грязи, которые оседали вниз черным дождем и комьями земли. Воронки быстро наполнялись мутной, пенистой водой. Иногда снаряд не разрывался, уходя в трясину, болото засасывало его и хоронило в своих глубинах.

На болотной равнине под Ленинградом советские войска делали невозможное с точки зрения шаблонной военной тактики. Уже третий год они успешно оборонялись, занимая, казалось, непригодные для обороны позиции на топкой голой низменности. С господствующих высот гитлеровцы могли видеть чуть ли не каждого русского солдата.

Глядя на карту, и сами командиры наши дивились:

— Невероятная обстановка! На местности еще не так заметно, а на карте совершенно неправдоподобно.

Невоенному человеку показалось бы как раз наоборот: на карте все ладно — с обеих сторон одинаково ощетинились линии переднего края, а на местности он понял бы, что немцы, например, из Пушкина, могут заглядывать вглубь нашей обороны вплоть до окраин Ленинграда.

Рассматривая карту с нанесенными на нее условными знаками траншей и ходов сообщения, батарей, командных и наблюдательных пунктов или же глядя в бинокль на высоты, занятые противником, все советские воины — солдаты и офицеры — думали, мечтали и говорили об одном и том же: хорошо бы сбросить гитлеровцев хотя бы с ближайших холмов и гряд. Лиха беда — начало, а там уж дело пойдет! Но слишком силен еще был враг. Стальными зубами и когтями вцепился он в русскую землю, и одолеть его было очень трудно. В Кремле не мечтали, а мудро рассчитывали, как это сделать: в те дни уже подготовлялся первый из десяти стратегических ударов тысяча девятьсот сорок четвертого года... Артиллерийский разведчик Клюев, дежуривший на наблюдательном пункте у стереотрубы, иногда жалел, что он не снайпер и что стрелять из винтовки с наблюдательного пункта не разрешается. Это случалось всякий раз, как он видел немца. Впрочем, враги были очень осторожны и обнаруживали себя редко: рубеж казался безжизненным, необитаемым. Очень надоело наблюдать все одно и то же: кажется, с незапамятных времен торчит перед глазами бугор, изрытый окопами и воронками. Давно высмотрены все огневые точки противника, пушечные и пулеметные доты и дзоты, и очень редко удается заметить что-нибудь новенькое. Не удивительно, что даже лицо молодого разведчика, лихого парня, ухажера и плясуна, потускнело от скуки, и в лукавых глазах застыла тоска. Клюев зевнул и, отвернувшись от стереотрубы, поглядел на сидящего внизу телефониста. Этому белобрысому пареньку было все же веселее: проверяя линию, он перекидывался шутками то с тем, то с другим связистом, хоть за такие разговоры и могло достаться от начальства.