"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 825

Было много незнакомых моряков. Были и знакомые. Рядом с Сердюком оказался Шерстобитов.

— Здоров, Шерстобитыч! Сегодня ещё не виделись, — весело, как-то заведённо произнёс Сердюк.

Шерстобитов молча протянул ему руку.

— Чего такой довольный? Семечками, что ль, на рынке удачно торговал? А? Большая ли выручка?

И опять Шерстобитов не отозвался, промолчал. Сердюк окинул его глазами с ног до головы и пробормотал:

— Я и забыл, что ты немой. Так и не научился говорить?

— Научился, — Шерстобитов раздвинул губы в доброй улыбке.

— А чего улыбаешься, как людоед? Кто это? — спросил Сердюк, ткнув пальцем в моряка, вскарабкавшегося на чёрный мраморный памятник.

— Матвей Комаров. Из матросов в офицеры выбился… Кронштадтский.

— Ничего мужик?

— Ничего, — односложно ответил Шерстобитов.

— Тихо! Слушайте оратора! — шикнул на них сосед, и Шерстобитов примиряюще улыбнулся. Он не умел причинить зла людям, другой бы отвернул ухо за петушиные наскоки и насадил бы ухо на сук, как на штык, но только не Шерстобитов.

— Граждане матросы! — Комаров сжал руку в кулак, увесисто и зло припечатал воздух. — Мы стали силой, такой силой, что если мы сожмём кого, — он снова поднял кулак, потряс им в воздухе, знакомо опечатал им пространство, кладбище, моряков, — то не только вода брызнет — сукровица потечёт, как из сыра. У нас есть оружие — и немало, у нас есть динамит, у нас есть патроны, у нас есть своя типография… Вот посмотрите листовки, свеженькие, — он вытащил из кармана несколько листовок, потряс ими, потом поднёс к носу, понюхал, — краской ещё пахнут, у нас есть своя организация, есть опытные руководители, — Комаров обвёл собравшихся глазами, — нас много! Возникает законный вопрос — а надо ли нам с кем-то кучковаться? С профессорами, с бывшими монархистами и кадетами, с офицерами, которым мы не доверяем? А, граждане матросы?

Недалеко от Польского кладбища стояла финская дача, аккуратная, ухоженная, с чистыми, задёрнутыми кисеей окнами и раскрытым чердаком — хозяева, похоже, наезжали на дачу только по выходным дням и, когда были в последний раз, забыли закрыть чердак. Лестницу убрали, сунули в поддон, а дверцу затворить забыли. Дача эта не вызывала у матросов подозрений.

У раскрытой двери чердака на корточках пристроился человек. В сильный артиллерийский бинокль он разглядывал кладбище, переводил бинокль с одного лица на другое.

— Ба-ба-ба! — воскликнул он. — Виктор Ильич, поглядите-ка, знакомое лицо!

Крестов тоже рассматривал в бинокль кладбище.

— Комаров, — проговорил он неуверенно, — он выступает?

— Точно так, гражданин Комаров собственной персоной, комендант Временного ревкома, находящегося в Финляндии, — неужто из самой Финляндии прибыл? Приближённое лицо самого Петриченко, председателя ревкома. Служили вместе на линкоре «Петропавловск». Возраст всего двадцать два года, а выглядит на сорок.

— Революции и войны старят людей…

— Мы можем сами взять власть в свои руки и держать её вот так, крепко, не вывалится, — Комаров вновь потряс перед собой кулаком, — не в пример Керенским и Милюковым с Гучковыми!

— Сомнительное сравнение, — заметил сидящий неподалёку моряк. Он взобрался на макушку памятника, изображающего гроб, развалился на нём небрежно. — Керенский, Милюков, Гучков — это пройденный день!

— Я не о Керенском с Гучковым конкретно, — прихлопнул воздух кулаком Комаров, — я вообще! Я вообще о ситуации! Поскольку боюсь, что среди интеллигенции, среди профессоров найдётся один слабак и заложит нас всех. Глазом моргнуть не успеем, как будем повязаны. Я за то, чтобы вести работу самостоятельно. Надо разработать план, захватить Петроград, образовать свободную революционную зону и начать расширение этой зоны, продвинуться на юг, на север, на восток, взять и там власть, создать своё правление без Советов и большевиков.

— Без большевиков — это верно, — легко спрыгнул с памятника моряк, возражавший насчёт Керенского с Гучковым, рукою отряхнул клеши, — а без Советов — вопрос спорный. Монархия нам не нужна и большевики не нужны, нужно что-то среднее, граждане революционные матросы, может быть, Советы, может быть, ещё что-то. Название — это не главное. Можно, конечно, обойтись и без профессоров, но всякое государственное устройство даже в рамках одного города — Петрограда, допустим, — потребует участия хороших мозгов. А профессора, дорогие граждане, это мозги. Поэтому не спешите от них отмежёвываться, мозги нам много раз пригодятся.

— Ещё один старый знакомый, — сказал Алексеев, наведя бинокль на лицо человека в клешах. Фамилия — Орловский. Умеет провалиться сквозь землю, из воды выходит сухим, из огня необжаренным. Мд-а-а, и не боится ведь, сукин сын. Ах, Орловский, Орловский! Вы знаете, Виктор Ильич, этот человек заочно приговорён к расстрелу, его ищут чекисты Москвы, Екатеринодара, Курска и Воронежа — городов, где он наследил, а Орловский, оказывается, преспокойно отсиживается в Петрограде. Свил себе гнездо, как церковный голубь, любящий выклёвывать изюмчик из куличей. И сел на яйца. Матрос Балтфлота, служил на эсминце «Выносливый», профессию корабельную не помню, она, собственно, у него не главная, основная профессия Орловского — провокатор. Всё остальное — побочное. Ай да Орловский, — покачал головой Алексеев не то восхищённо, не то осуждающе. — Работал в контрразведке генерала Юденича. Летом девятнадцатого года сбежал в Финляндию, оттуда нелегально вернулся в Россию.

— Любой проект запаковывать в оболочку, найти нужные слова сумеем не мы — наше дело совсем иное, — сумеют профессора, и, к сожалению, только они, граждане революционные матросы. Призываю: не спешите отмежёвываться! Это первое. Второе — нам надо постоянно тревожить большевичков, чтобы они не заплывали салом, — стрелять, рвать, кусать, брать своё — где патроном, где динамитом, где зубами, — Орловский сдёрнул с головы бескозырку и лихо пришлёпнул её о могильный камень. — Если попадётся крыша — красного петуха под крышу, если попадётся комбедчик — перо комбедчику в одно место! Пусть полетает, это в смысле общей направленности, — Орловский выставил перед собой руку, обхватил пальцами что-то невидимое, похоже, шар, покрутил этот шар с ожесточённым лицом, — вот так, чтобы мозги у наших большевичков бултыхались в голове, чтоб шарики за ролики зашли. Это, так сказать, общая политика, стратегия. А если о делах частных, то надо постоянно совершать теракты вблизи границы, жечь советские учреждения, отправлять на небеса тех, кто излишне ретив. Мы должны дать почувствовать, что мы — сила, мы хозяева, мы, а не большевики!

— Ай да Василий Иванович! — Алексеев старался понять, что говорит Орловский, но до кладбища было далеко, влажный тяжёлый воздух поглощал все звуки, уши словно бы заложило ватой, только где-то совсем рядом тревожно била капель — сырость сползала в желоб, собиралась там, стекала вниз, к срезу крыши и падала в бочку. — А сколько фамилий, сколько кличек сменил! Я, Крестов, знаю только три: Варнухин Фёдор Сидорович, Хейнеман Лаврий Хейманович и Скобелев. Вроде бы родственник генерала Скобелева, хм-м! Ничего себе родственничек. Значит так, Крестов, этого родственника надо взять обязательно. Он не должен уйти — персонально отвечаете за него.

— Есть персонально! — хмуро отозвался Крестов. — Никуда он не уйдёт.

А митинг тем временем продолжался. Орловского сменил ещё один оратор — груболицый, зябко кутающийся в бушлат, с чёрными, издали видными, будто бы приклеенными, бровями, снял с головы мичманку — чёрную суконную фуражку с коротким козырьком.

— А вот этого гражданина я не знаю, — огорчённо произнёс Алексеев. — Совсем не знаю.

— Узнаем, товарищ Алексеев, — недвусмысленно пообещал Крестов.

Речь нового оратора — по фамилии Коптелов, — озадачила моряков своей осторожностью, вкрадчивостью. В этом груболицем здоровяке было скрыто что-то кошачье. И плавные движения, и бесшумный шаг, и настороженные зоркие глаза — всё было кошачьим.

— Слышь, Шерстобитыч, этот мужик обладает одной великой способностью — находясь на виду, он невидим, — сказал Сердюк.