"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 840

— В конце концов, Юлий Петрович, от большевистских преобразований может заплакать весь мир, всем достанется на орехи…

— К сожалению, финны этого не понимают, — Герман придвинул к гостю тарелку с хлебом, следом — тарелку с малосольным лаксом. По слабосольной рыбе финны всегда были большими мастерами, делали это блюдо так вкусно, что за ушами только треск стоял, от тарелки можно было оттащить лишь буксиром. — И по-моему, не поймут никогда. — Герман поднял свою стопку.

Шведов поднял свою. Чокнулись. Выпили. Шведов вкусно пожевал губами, почмокал — водка была хороша, приподнял бутылку, чтобы разглядеть этикетку:

— Однако!

Этикетка, приклеенная к бутылке, невольно вызывала уважение — это была смирновская водка, знаменитая марка, лучшей марки для патриотических застолий не придумать. Шведов щёлкнул ногтём по фигуристой этикетке и повторил звучно, с нескрываемым восхищением:

— Однако!

Яркую воду залива из одного угла в другой пересекал шустрый чумазый катерок — видать, приписанный в порту к нефтеналивным танкам. Герман проследил за ним прищуренным взглядом, на щеках у него вздулись и опали желваки. Интересно было знать, о чём он сейчас думает.

— Давай теперь я за тобою поухаживаю, — предожил Герману Шведов, взялся за бутылку и, чмокнув её нежно в бочок, будто милую барыньку в щёку, поднес вначале к одной рюмке, потом к другой. — Чисто русское изобретение — водка, нигде в мире такого напитка больше нет. Есть виски, есть бренди, кальвадосы, шнапсы, саке, ханки и прочее, но водки нигде нет.

Герман вдруг улыбнулся, будто каннибал. Шведов невольно отметил, что приятель его такими зубами может любого двуногого перекусить, словно лакричную лепёшку, подумал, что не хотелось бы иметь во врагах такого человека, поднял стопку, повертел её в пальцах:

— Давай выпьем за Россию!

— За Россию, — эхом откликнулся Герман, — за неё, голубушку любимую нашу… — поднялся со стула и выпрямился с торжественным видом, будто стоял в офицерском строю перед государем.

Они чокнулись. Закусили лаксом-малосолом, Шведов вновь громко почмокал губами:

— Хар-рош продукт!

Согласно кивнув, Герман вилкой подцепил сочный розовый ломоть, пожевал со вкусом и произнёс неожиданно:

— В сумерках выдвигаемся на границу.

— С нами кто-нибудь ещё пойдёт?

— Нет, только мы двое.

— Без прикрытия?

— Тут прикрытие не нужно. А на той стороне нас встретят. Груз мы с тобой понесём всё-таки небольшой — только деньги, золотые червонцы. Остальное прибудет следом. Бог даст — завтра вечером в Петрограде мы уже также сможем выпить водки, — Герман лихо щёлкнул по бутылке. — За благополучное возвращение!

— Не кажи гоп, пока через плетень не перепрыгнешь, Юлий Петрович, — осторожно заметил Шведов.

На этот раз Герман ухватил бутылку «смирновской» за горлышко сам:

— Давай по третьему разу, по российской традиции три — число общественно значимое, — и на сегодня завязываем, — он налил стопку Шведову, стопку себе, втиснул в узкое горлышко бутылки пробку и повторил жёстким тоном: — Всё!

Границу они, новое окно, пересекли ночью, в светлой, наполненной шевелящимся, будто он был живым, туманом мге, под треньканье каких-то неведомых птичек.

— Хорошая штука — контролируемое окно, — довольно шепнул Герман напарнику, в руке он держал маузер, на всякий, как говорится, случай. — Теперь мы точно отправим господина-товарища Красина на тот свет, и вряд ли он довезёт золотишко красных до благословенного Лондона…

Недалеко от окна — они прошли со Шведовым примерно полкилометра, — на пустынной лесной дороге их встретила телега на лёгком ходу, предназначенная для скорых поездок. В телеге, на передке, небрежно свесив ноги в наштукатуренных вонючим дёгтем сапогах, сидел угрюмый чернобородый мужик в новом, с высоким околышем картузе.

Подхватив пассажиров, мужик поспешно стегнул кнутом по заднице сытого пятнистого коня:

— Но-о, проклятый!

Телега почти неслышно понеслась по мягкой лесной дороге.

Не знали, не ведали, не чуяли ни Герман, ни Шведов, ни чернобородый возница, что их «пасут», они находятся под пристальным присмотром чекистов, пограничников и даже красноармейцев — для оцепления большого района была привлечена войсковая часть. Гости находились в плотном кольце, прорвать которое можно было только случайно.

Через несколько секунд зазвучали выстрелы, неестественно громкие в сырой ночной бели, раздирающие туман на куски. Герман выхватил из-под пиджака один маузер, потом другой, ответил дуплетом на пальбу, легко соскользнул с телеги и нырнул в туман. Шведов — следом, прямо в грохот, разваливающий ватные пласты, в кислую пороховую вонь, так же, как и Герман, стреляя на ходу из маузера и одновременно ожесточённо крутя головой, будто в черепушку ему насыпали дроби.

Перестрелка длилась недолго, минут семь. В результате один из нарушителей был убит, второй исчез — исчез, не оставив ни одного следа, ну ни следочка просто, ни одного отпечатка, будто дух бестелесный, провалившийся сквозь землю.

— Ищите второго, — приказал Алексеев, командовавший операцией, — ищите тщательно, он где-то здесь. Не мог же он раствориться в воздухе, в конце концов!

Естественно, не мог.

Через пятнадцать минут запыхавшийся Крестов, — усталый, выжатый настолько, что тело его даже перестало выделять пот, с всосанными в подскулья щеками, с трудом выскребся из тумана и, вскинув ладонь к бескозырке, доложил начальнику:

— Нет второго… Нигде нет!

Алексеев растёр пальцами зудящие от бессонницы виски:

— Ищи, Крестов, — проговорил жёстко, — весь лес переверни, но найди. Ты за это отвечаешь… Лично! Башкой своей непутёвой. Понял?

— Понял, — уныло и зло проговорил Крестов и, со вздохом развалив пласт тумана, похожий на большую копну, исчез в нём.

Где-то в стороне прозвучали два выстрела. Алексеев с надеждой вскинул голову и, поскольку выстрелы больше не хлопали, тут же опустил её — понял, что его люди взяли чернобородого возницу. Как всякий куркуль, чернобородый пытался удрать вместе с лошадью и телегу хотел спасти, пожалел имущество, в одиночку в тумане, может быть, и удрал бы, а с телегой никогда. Не дано это: кольцо было слишком плотное. И второй нарушитель не мог уйти, он находится где-то здесь, — Алексеев раздражённо сплюнул себе под ноги, в мох, растёр плевок сапогом, — просто Крестов плохо ищет.

Он подошёл к убитому, лежавшему на спине с раскинутыми в обе стороны на манер креста руками. Этот человек и мёртвым не выпускал оружия — пальцы крепко сжимали рукоятки двух маузеров. Тот, который был стиснут правой рукой, был пуст, в магазине ни одного патрона, в левом маузере ещё оставались патроны, целых два.

— Кто же ты такой есть? — задумчиво проговорил Алексеев, снова потёр пальцами зудевшие виски. — А?

Копна тумана знакомо зашевелилась, разломилась беззвучно, сыро из прорехи вывалился Крестов, виновато развёл руки в стороны.

— Ладно, — с сожалением буркнул Алексеев, пнул носком сапога убитого. — А это кто такой, знаешь?

Крестов вгляделся в бледное, уже начавшее заостряться лицо, качнул головой отрицательно:

— Нет!

Отвернувшись от подчинённого, Алексеев поморщился недовольно и попросил:

— Позовите сюда матроса этого… Сердюка.

Когда Сердюк подошёл, он снова протёр стёклышки пенсне, спросил больным дребезжащим голосом — Алексеев понял, что эта ночь может его на пару недель уложить на больничную койку:

— Этот человек вам известен?

Сердюк ответил, не колеблясь:

— Да! — Он не раз встречал этого человека в Финляндии. — Его фамилия Герман!

— Та-а-ак, — задумчиво произнёс Алексеев, — значит, Герман, — приложил ладонь к горячему лбу, — а второй ушёл.

Второй — бывший подполковник артиллерии Вячеслав Григорьевич Шведов — лежал неподалёку в глубокой берлоге, под пнём-выворотнем, прикрытой сверху корнями, мхом, травой и всё слышал, всё видел. Видел он и Сердюка. Прошептал брезгливо: