"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 845

— Что господину-товарищу будет угодно? — приторным голосом поинтересовался у Шведова старшой — разбитной напомаженный малый с прыщавым лицом.

— Господину-товарищу будет угодно пообедать, — с вежливой улыбкой ответил Шведов.

— По высшей планке, я полагаю? — старшой подбил пальцем крохотные, довольно умело закрученные усики.

— По высшей планке, — подтвердил Шведов, — с французским шампанским. Французское шампанское есть?

— Есть. Всемирно известной фирмы «Мум».

— Только похолоднее, пожалуйста, — попросил Шведов.

— Всенепременно-с! Принесём из погреба в ведёрке со льдом.

«Ресторан находится на крыше, а шампанское носят из подвала. Забавно!» — отметил про себя Шведов, прошёл к свободному столику, стоявшему у окна, неспешным движением отодвинул стул. Сел. Неторопливо, нарочито лениво — делал это специально. Огляделся, прошёлся взглядом по лицам пировавших людей, зацепился за одно лицо, за другое, потом за третье — нет ничего опасного, обычные объевшиеся до блевотины физиономии, смотреть на них не то чтобы непотребно или неохота — противно смотреть, вот ведь как… Шведов с неподвижным, словно бы окаменевшим лицом выдернул из-под локтя салфетку, расправил, намереваясь заткнуть за воротник сорочки.

В это мгновение к нему подскочил официант, которого лёгким движением руки запустил на орбиту прыщавый старшой.

— Чего изволите заказывать?

— Насчёт шампанского я уже распорядился…

— Да, холодное шампанское из Франции. Марки «Мум» Правильно?

— Перед «мумом» подай аперитив.

— Что желаете на аперитив?

Вспомнив, как они с Германом пили «Смирновскую» перед уходом в Россию, Шведов поморщился горько и сказал:

— Две стопки «Смирновской», вначале одну, через пять минут — другую.

— Ещё чего?

— Холодную гусятину — раз, осетрину с хреном — два, тарелочку балтийского лосося — три… Что есть на первое?

— Уха с расстегаями, суп из бычьих хвостов, солянка русская… Ещё — суточные щи в бутылках с сургучной закупоркой.

Что за штука щи, которые хранят в бутылках, Шведов знал хорошо, цены этим щам с похмелья не было: налитые в большие чёрные бутылки из-под шампанского, плотно запечатанные сургучом, они иного неосторожного питока запросто могли сбить с ног, либо вообще лишить сознания.

— Суп из бычьих хвостов, — лениво растягивая слова, произнёс Шведов.

— А на второе что изволите?

— Тут вот что, — доверительно проговорил Шведов, ухватил двумя пальцами край полотенца, висевшего у официанта на локте, — узнай-ка мне, голубчик, на кухне, кто сегодня стоит на соусах?

Официант, будто охотничья собака, сделал понимающую стойку: человек, задающий вопрос насчёт соусов, — знающий человек, завсегдатай лучших петроградских ресторанов, вопрос насчёт соусов — это как некий сигнал — таких клиентов надо обслуживать по высшему разряду.

— Сей час, — официант чопорно склонил голову и, громко постукивая каблуками штиблет, унёсся на кухню исполнять просьбу маститого клиента.

Через полминуты вернулся, сообщил с запыхавшимся вздохом:

— На соусах сегодня Антон Семёнович.

— Хрюкин, что ли?

— Так точно-с!

— Хрюкин — мастер опытный, — глубокомысленно произнёс Шведов и, высокомерно отклячив мизинец, ткнул указательным пальцем в официанта, — пусть приготовят мне на кухне утку печёную с укропно-чесночной подливкой от Хрюкина. Уразумел?

— Так точно-с! На десерт чего изволит глубокоуважаемый господин?

— Апельсины очищенные, рахат-лукум ливанский и чашку кофе по-турецки.

— Будет исполнено, господин хороший, — официант поклонился Шведову и призывно стуча каблуками по полу, понёсся выполнять заказ.

Шведов ещё раз осмотрелся, прошёлся взглядом по лицам: всё-таки есть богатые люди в Питере, раз ходят обедать в «Крышу», свободных мест в ресторане практически нет, все столики заняты, можно только к кому-то подсесть… И народ занят. Едой, беседами друг с другом, заигрыванием с дамами. Никому нет дела до Шведова.

А, может, действительно до него нет дела никому в Петрограде, — ни одному человеку и все опасения его — напрасные? Мысль эта успокоила Шведова, он придвинул к себе тарелку с холодной гусятиной, за воротник сорочки сунул салфетку… Приятного аппетита!

После сытого обеда Шведов решил малость прогуляться.

Он неспешно двигался по улице, небрежно помахивая одной рукой, вторую держал в боковом кармане своего роскошного пиджака, оставив на поверхности лишь большой палец, это было удобно, — любовался тем, что видел: зданиями, к которым приложил руку великий Растрелли, старыми, посаженными ещё при Петре каштанами, брусчатыми площадками дворов и обдумывал следующий свой шаг. Людей он вроде бы не замечал, но это было не так.

Не знал ещё Шведов, что параллельно с ним в Петроград прибыл Лебедев, резидент Союза освобождения России по кличке Капитан Томмель, и что жизнь их сделает зигзаг на большой скорости, словно на ипподромных бегах, по кривой вынесет на обочину, и судьбы Шведова и Лебедева сольются в одну, хотя Шведов никогда не считал Лебедева себе ровней, что улица, по которой он сейчас шёл, не была так безмятежна: для нескольких десятков глаз — именно десятков, — на этой улице в эту минуту никто, кроме Шведова, не существовал, каждый шаг его контролировал питерский чекист Алексеев. Удача отвернулась от Шведова, но пока ему везло, оттого он чувствовал себя легко, дышал полной грудью, ловил жёсткими серыми глазами свет, улыбался.

В другом месте Питера шёл человек в чёрной морской форме со споротыми знаками отличия — с кителя были спороты даже пуговицы, старые, царские, золочёные, вместо них пришиты обычные, роговые. Человек этот был загорел, худощав, узколиц, впалые тонкие щёки его были тщательно выбриты, на боку болталась кожаная полевая сумка — типичный командированный с красного флота. Штурман либо механик с эсминца… Это был Капитан Томмель. В отличие от Шведова Лебедев ничего не ощущал — ни радости, ни лёгкости, он не совершал театральных поступков, Лебедев не был ни героем, ни подлецом, он находился на работе, ощущал себя озабоченным, потерявшим тонкий вкус к жизни.

Он пробовал прощупать время, прощупать будущее, понять его, но словно бы натыкался на ватную стенку, сплошь состоящую из пухлого, невесомого материала — ничего не прощупывалось, всё для него было глухо, и Лебедев понял: он настолько устал, что у него притупились все чувства, все ощущения — он даже не чувствует опасности, всё в нём ровно, ничто не вздрагивает, не сжимается в кулак, как это и бывало раньше, и сердце работает ровно, устало и… безмятежно, — да-да, безмятежно, будто в детстве, когда мир состоял сплошь из розовых красок, всё было интересно и Петьку Лебедева тянуло заглянуть за горизонт — понять, что там находится, не может быть, чтобы там кончалась земля, его не волновала ни бедность окружения, ни прохудившиеся портьеры на окнах старого дворянского дома — на новые у больного отца не было денег, ни собственная мальчишеская непрочность, — всё перекрывалось другим; он неожиданно понял, что весь состоит из дырок — прохудился: дырки в душе, дырки в сердце, дырки в лёгких, дырки в мозгу, дырки в судьбе. В эти дырки всё вытекает, будто в странные прорехи, вытекло в них и обострённое ощущение опасности — всё притупилось.

«Бросить бы всё к чёрту, — равнодушно думал он, — найти какую-нибудь купчиху, вдову двадцати годов от роду, сохранившую золотой запас мужа и не участвующую ни в каких революционных и политических играх, забраться к ней под бок, обнять тёплое тело и уснуть, чтобы проснуться в будущем, в котором всё уже искоренено — и ненависть, и боль, и стрельба. Мечты, мечты! Не удастся тебе, друг мой, забыться, не удастся уснуть, не удастся отыскать юную богатую вдову — таких женщин в Питере просто нет, а те, что есть, давным-давно уже насажены на булавки, будто бабочки, не удастся без билета проскочить в будущее. А для того, чтобы купить билет, нет денег. Всё, круг замыкается… круг замкнулся!»