"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 846

Ему показалось, что сейчас его вывернет наизнанку. Лицо Лебедева побледнело, но он удержался, внутри как было пусто, так и продолжало быть, сердце ничем не отозвалось ни на желание, ни на возможность вернуться в будущее. Лебедев продолжал спокойно двигаться на квартиру знакомого мичмана, ждавшего его.

Мичман этот устроился на красный флот, служил по специальности на эсминце, звёзд с неба не хватал, чтил друзей и был занят делом. Лебедев завидовал ему — человек остался дома при деле, не сменил профессию. Впрочем, зависть эта была слабой.

«Первым делом — прийти в себя, отдохнуть и уж затем браться за дело. Июль на исходе», — Лебедев с мостика, который переходил, глянул в тёмную воду канала. По воде плыли крупные каштановые листья. Где-то, видать, срубили дерево, а листву счистили прямо в канал, передёрнул плечами, будто от холода, хотел было остановиться, подышать воздухом. Лебедев любил петербургские каналы, от них всегда веяло чистотой и печалью, вода рождала мысли, и это утверждение — не пустое, хотя в нём и есть доля чего-то нереального, наносного, гимназического. У Лебедева вид текущей воды всегда рождал обобщения, желание стать философом, литератором, думающим человеком, но вместо этого ему приходилось заниматься совсем другими вещами. Но останавливаться на мостике Лебедев не мог. Он обрезал себя: «Слюни всё это. И что прошлое! Прошлое осталось в прошлом, и былое не следует реанимировать. Это слишком больно!»

Через двадцать минут он был на квартире Золотухина, взялся за хвостик шёлкового шнура, торчащий из двери, — у бывшего мичмана по старинке не было звонка, его заменял серебристый валдайский колокольчик, снятый с дуги в старом ямщицком подворье, — услышал тихий звон и с облегчением подумал, что дорога на нынешний день окончилась, можно будет расслабиться, попытаться одолеть усталость и стать самим собой, отёр рукой лицо и дёрнул шнур ещё раз.

Вновь раздался тихий серебряный звон. «Неужели Золотухина нет дома? — Лебедев сожалеюще вздохнул. — Где же он? Ведь он должен быть дома… Может, вышел к соседу?» Он посмотрел на дверь противоположной квартиры, обитую какой-то дрянной тканью, услышал шаги в золотухинской квартире, обрадовался им. Выходит, не всё вытекло в многочисленные дыры, образовавшиеся в нём, кое-что осталось — радость, например, не покинула ни бренное тело, ни бренную душу.

Не знал Лебедев, что в эту минуту чекист, руководитель отдела Алексеев, по телефону принял следующее короткое сообщение: «Он вошёл в дом!» Алексеев удовлетворённо кивнул: «Продолжайте действовать по плану».

— Сейчас, сейчас, один момент! — услышал Лебедев золотухинский голос.

Дверь стремительно распахнулась, на пороге квартиры бывшего мичмана, а ныне красного военмора возник незнакомый человек с бледным лицом и косой реденькой чёлкой, неплотно прикрывавшей морщинистый лоб. В тот же миг открылась дверь противоположной квартиры. Лебедев быстро обернулся, успел засечь лицо, возникшее в той двери, понял всё и прыгнул с лестницы вниз.

«Засада!»

Остапчук, открывший дверь золотухинской квартиры, выдернул маузер из деревянной облуженной кобуры, висевшей у него на боку, выстрелил Лебедеву в спину. Мимо.

Выстрелил ещё раз. Опять мимо!

— Уйдёт сволочь! — прокричал он чекисту, находившемуся в квартире напротив, понёсся вниз по лестнице, громыхая ступенями, чувствуя, что эту ошибку ему уже не простят, — прошлую простили, а за эту придётся отвечать по всей строгости революционного закона. — Сволочь! — скривился он на бегу. — Из-за тебя… всё из-за тебя!

Когда он выбежал на улицу, Лебедев, размахивая сумкой, быстро, будто мальчишка, нёсся по берегу канала.

— Стой! — заорал Остапчук, вскинул маузер на локоть, прицелился, ловя на мушку спину Лебедева, трижды надавил на спусковой крючок. Бух, бух, бух, — гулко прорявкал маузер. Ствол его после каждого выстрела вскидывался вверх. Все три выстрела мимо. Остапчук чуть не заплакал от досады. Прокричал вновь: — Стой! Ты окружён! Стрелять буду! — как будто он только что не стрелял.

«Вот и всё, вот и всё… — сцепив зубы, кривился Лебедев на бегу, чувствовал, как тяжелеют, делаются чужими ноги, сердце, надорванное фронтом, стремится выскочить из груди. — Вот и всё!»

Сзади грохнуло три выстрела, но Лебедев на них даже не обернулся. Одна из пуль прошла совсем близко, жарко вспоров воздух около уха. Лебедев почувствовал её кожей, но не отшатнулся от пули, не шарахнулся в сторону и не пригнулся — это была не его пуля. Свою пулю он нё услышит и не почувствует. Когда она вонзится в тело, Лебедев уже будет мёртв. Он продолжал бежать вдоль чёрной чугунной решётки канала, размахивая сумкой и громыхая ботинками.

Чекист с косой чёлкой, выскочивший за ним из дома, снова дважды ударил из маузера. Лебедев не обернулся.

«Как же я налетел на засаду, как не почувствовал её, проклятую? Как не вычислил это рыло с бледными щеками и лбом, который охота опечатать конским тавром, как же я промахнулся? — думал он с досадой. — Вляпался, словно деревенский пастушок в коровий блин! И этот ещё… Стреляет гад! Вот рыло!»

На бегу Лебедев раскрыл сумку, вытащил из неё револьвер.

«У чекиста — он с маузером, — патронов куда больше, чем у меня, револьвер не тянет против маузера». Он затормозил, словно бы налетел на что-то, обернулся и присел на карточки. Два выстрела слились в один. В Остапчука попали обе пули. Он стрелял хуже бывшего флотского лейтенанта Лебедева. Остапчук с лёту проюзил по асфальту, что-то бессвязно сипя, налетел на решётку и бескостно повис на ней.

«Есть ещё порох в пороховницах, — Лебедев на бегу облизал сухие жёсткие губы, — и револьвер бьёт не хуже маузера».

Он промахнул канал, выбежал на горбатый пустынный мосток и очутился на Малой Невке.

Здесь же понял — не уйти! С двух сторон его обкладывали люди с оружием в руках — молчаливые, беспощадные, умеющие стрелять так же, как и он, — не то что мазила с косой чёлкой. Почему-то именно эту деталь — чёлка, прилипшая к влажному, словно бы изнутри испаряющемуся, с бледной пористой кожей, лбу, — он засёк особенно прочно, остро, хотя само лицо Остапчука уже смазалось — в глазах Лебедева, привыкшего, как и Шведов, засекать многие детали, оно не могло сохраниться. Лебедев закашлялся на бегу, покачнулся, подумал о себе, как о ком-то постороннем: «Всё!»

Услышав голос, пришедший из далёкого далека, будто с другой планеты:

— Сдавайся!

Этот далёкий безжалостный выкрик вызывал у Лебедева короткий смех, схожий с чахоточным кашлем. Он протестующе мотнул головой. Неужели бегущие к нему большевики — такие дураки, неужели думают, что он сделан из того же теста, что и они?

На бегу Лебедев засунул револьвер в сумку — он не простил себе этого, — круто размахнулся и бросил сумку в воду, по косой побежал к ближайшему дому, в котором темнел открытой дверью широкий грязный подъезд. Сумка отвлечёт преследователей, они кинутся за ней, распахнут рот — бывший лейтенант точно выиграет на этом минуты две. Для спасения ему большего не надо — только эти две минуты, и он оставит чекистов с носом.

Из кармана выдернул пакетик с порошком, развернул и на бегу, задрав голову, сыпанул порошок себе в рот — этот порошок взбодрит его, ему станет легче дышать, припустил с новой силой — у распахнутого подъезда должен быть открыт чёрный ход: из подъезда явно только что вывезли мебель или вытащили покойника, в крайнем случае он выпрыгнет через окно и уйдёт. Лебедев бежал прытко, словно козёл, и почти достиг цели, когда уже в подъезде из темноты на него спрыгнул человек, подмял. Лебедев закричал, услышав хруст собственных позвонков, полетел вместе с сидевшим на нём человеком вниз, так и не сообразив, что чекисты заманили его в открытый подъезд, как в ловушку. Так широко подъезд распахнули они специально для Лебедева. Детали этой операции продумывал человек, не менее сообразительный, чем Лебедев, — Алексеев.

В комиссариате милиции Васильевского острова, куда был доставлен беглец, удивились, найдя у Лебедева морфий, два несложных шифра, записную книжку, в которую секретной скорописью были занесены питерские адреса, инструкции финского генштаба и фальшивые документы на имя Ивана Корниловича Александрова.