"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 851

— Не те деньги, — задумчиво повторил он, — не те деньги.

Первым делом надо было поехать к Ольге. Чуриллов, который начал чувствовать себя суетно — внутри что-то осекалось, словно у него пропадало дыхание, сердце останавливалось, ощущения совсем иные, чем у себя дома, за письменным столом, — посмотрел, поспокойнел, огляделся; отметил, что вокруг ничего не изменилось, и он сам как был человеком, так и продолжал оставаться человеком — и слава Богу! Он почему-то ощутил потребность улыбнуться. Всё время улыбаться, всему улыбаться. Людям, собакам, небу, воде…

Чуриллов поехал к Ольге. По дороге он сочинял стихи. И стихи пошли — точные, звучные. Его стихи! Осталось их только записать.

Но прежде чем он возьмётся за карандаш, прочитает эти стихи Ольге. И посвятит их ей. Всё, сколько он ни напишет за эту дорогу. Три, пять, восемь стихотворений. А потом мелким торопливым почерком занесёт их в блокнот: мелким не потому, что у него натура мелкая, — больше входит на страничку маленького блокнота, а торопливо потому, что стихи можно забыть. Мысли, стихи и удачные сравнения надо обязательно записывать, как можно быстрее, причём их нужно успеть записать, иначе они безвозвратно уйдут: появившись один раз, больше не появятся. Творчество — вообще торопливая штука, когда идут стихи — только поспевай. А потом переделывай, перекраивай.

Как вообще в жизни надо успеть сделать побольше добра, побольше влюбить в себя людей, побольше бросить медяков нищим на паперть, побольше накормить бездомных собак. А жизнь часто тратится чёрт знает на что! Люди воюют друг с другом, раскраивают себе черепа во имя какой-нибудь идеи либо идейки, ссорятся, стреляются.

С Ольгой он помирится. А со Шведовым? Чуриллов несколько раз сегодня возвращался в мыслях к Шведову. Раньше такого не было. Это что, знак, сигнал, идущий из горних высей? И хотя Чуриллов решил, что со Шведовым нужно обязательно помириться, да, собственно, не мириться, они и не ссорились, они просто соперничали, а это не одно и то же, — мириться, а точнее, сходиться с ним он не будет. Ольга, естественно, спросит: «Почему?» Что ей ответит Чуриллов?

Примерно вот что: знаете, Ольга, я перестал верить этому человеку. Раньше, с вашей доброй подачи, я старался быть в нормальных с ним отношениях, а сейчас отношусь, пожалуй, как к пустому месту. Никак, собственно. Даже если Шведов будет собирать медяки у вокзала, я не дам ему пятака. Потому что он, с улыбкой получив пятак, заточит его на колене и, догнав, сзади располосует мне спину от затылка до крестца. И всё это проделает с улыбкой. Так мне кажется. Или я ошибаюсь?

Что на это ответит Ольга?

Он подходил уже к ольгиному дому, когда почувствовал неясную внутреннюю тревогу, что-то неладно. Ему показалось — с ним должно что-то произойти.

— Может, с Ольгой что? — спросил он себя вслух, подивился своему голосу, совершенно незнакомому, сырому, могильному, будто с того света. — Не со мной, а с Ольгой должно что-то произойти?

За себя Чуриллов был спокоен.

Остановился, оглядел улицу. Пусто, ничего тревожного.

Только когда Чуриллов подошёл к Ольгиному дому и увидел вдребезги разнесённое окно в её квартире, из которого на него весело поглядывал незнакомый молодой гражданин, Чуриллов понял, в чём дело.

Он мог бы уйти, но не стал — просто решил в этот момент, что разделит участь Ольги, какой бы она ни была. Ему вспомнились её контакты с Таганцевым, непонятная дружба со Шведовым, ещё кое-какие детали, и Чуриллов понял всё, враз сведя концы с концами. Втянул в себя воздух, задержал его в груди и держал до тех пор, пока к нему не подошёл человек — тот самый, который выглядывал из окна.

— Если не ошибаюсь, вы — гражданин Чуриллов? — спросил он довольно любезно.

— Не ошибаетесь, — сказал Чуриллов.

— Вы арестованы!

— Я это понял пять минут назад.

— Тогда чего ж не утекли? — совсем по-детски удивился человек, задержавший его. — Вы же свободно могли уйти!

— А зачем? — спросил Чуриллов.

— Как зачем? — тут невольный собеседник его прикрыл рот рукой: он не должен был этого говорить.

— Разве от судьбы убежишь? — со вздохом произнёс Чуриллов, покосился на сопровождавшего, который всё пытался взять его за локоть, но в последний миг останавливал себя, понял, что чекист искренне был удивлён, почему Чуриллов не убежал, он ведь даже и сейчас может убежать, но не будет этого делать, ибо не задал ещё тому человеку вопрос, который должен был задать:

— Скажите, а Ольга Сергеевна… — взглянул на разбитое окно, по-командирски приподнял подбородок, — Ольга Сергеевна жива?

— Жива! — ответил чекист. — Не имею права этого говорить, но отвечу честно — жива! Я к вам это самое… — он покрутил в воздухе пальцами, — я к вам доверие ощущаю.

— Симпатию, значит? — грустно спросил Чуриллов. Он теперь понял, почему так бешено шли стихи, и вообще, к чему было всё это поэтическое везение.

— Доверие, — сказал чекист.

— Ну ладно, доверие, и еще один вопрос, если можно?

— Не очень-то можно, я же сказал, — чекист посуровел.

— Ольга Сергеевна арестована?

Чекист немного подумал и не стал скрывать, хотя произнёс с неохотой:

— А как же иначе?

Из Ольгиного подъезда вышел интеллигентный человек в чёрном партикулярном платье, блеснул маленькими дорогими стеклышками позолоченного пенсне:

— Ну что, Иванов, как считаешь, контру поймал?

— Так точно! — Иванов, недавно переведённый с границы в чека, по части Чуриллова не имел сомнений — тот был для него контрой, врагом, для которого может быть только одна награда — девятиграммовая плошка, выпущенная из раскалённого ствола. Иванов, наконец, решился и крепко вцепился пальцами в локоть представительного господина, одетого в белый нарядный плащ. Он понял, почему его удерживала нерешительность, так внезапно возникшая в нём, — ведь Иванов был в общем-то решительным человеком, но его воля была подмята другой волей, непонятной, совсем нежёсткой, но очень сильной — у Чуриллова были странные глубокие глаза, печальные, внимательные, одинокие…

Такие глаза бывают только у обманутых людей.

Мир для Чуриллова сузился, уменьшился до размеров этой улицы, камень слился с камнем, дома с домами, всё срослось, пространство сделалось для Чуриллова ловушкой.

— Эх, Ольга, Ольга, — вздохнул он горько, — значит, и вы…

— Так точно, господин хороший! — весело воскликнул Иванов и сразу превратился для Чуриллова в крохотного человечка, этакого гномика с маленькой резиновой головой и печёным личиком, цепко державшего его за локоть. Показалось Чуриллову — дунет он на Иванова и тот мошкой умахнет за каменный барьер домой, и уж точно он раздавит Иванова, если прикоснется к нему пальцем.

Но Чуриллов не стал этого делать.

В эти же дни был арестован и поэт Гумилёв. Преступление его было заключено в следующем: поэт дал согласие написать текст листовки, получил за это двести тысяч рублей — из рук в руки, как принято говорить в таких случаях, без свидетелей, — и ленту для пишущей машинки. Текст он сочинил довольно быстро, переписал набело и сдал работу, чтобы не быть должником.

Черновик засунул в одну из книг, а книг в его квартире находилось превеликое множество, они стояли тугими рядами не только на полках и широком, похожем на письменный стол подоконнике, — их можно было найти где угодно, даже в «шкафчике для “шартреза”», в туалете, в чулане вместе со старым барахлом, высокими рядами они гнездились на полу.

Когда начались аресты, Гумилёв попытался отыскать черновик, но не тут-то было — не нашёл, тот мёртвым камнем ушёл на дно книжного моря. В это время его срочно позвали в Дом искусств открывать очередной поэтический вечер, и Гумилёв махнул рукой на завалы книг: в конце концов найдёт черновик завтра. Или послезавтра… Либо в следующий раз.

Не нашёл — времени не хватило: то на одном мероприятии надо было спешно появиться, то на другом. Вскоре в квартиру Гумилёва пришли чекисты и быстро отыскали то, что безуспешно искал поэт, — черновик антисоветской листовки.