"Коллекция военных приключений. Вече-3". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Богомолов Владимир Осипович - Страница 876

– Стой! – просипел он с трудом, стараясь накрыть сердце собственной грудной клеткой. – Прекрати стрельбу! Стой!

Человек, который стрелял, не услышал Панкова. Это был прапорщик из десантной группы, заведовавший у Бобровского нехитрым хозяйством – нитками, мылом, патронами. Фамилия его вылетела у Панкова из головы.

Прапорщик, испуганно кривясь лицом, стрелял по змее, вставшей на хвост в боевой позе. Это была крупная красивая кобра с раздувшимся ярким капюшоном. Хоть и стрелял прапорщик прицельно, но всякий раз промахивался и ругался. Подойти к змее ближе боялся – та могла оказаться проворнее пули и в отчаянном прыжке достать человека.

Что-то очень уж рано змеи начали выползать из своих нор – солнце ведь пока еще не такое сильное, что на нем можно загорать. Но факт остается фактом, и его надо принять к сведению: змеи начали выбираться из зимних укрытий. Выходит, Трассер был прав, говоря, что здешние змеи – пташки ранние. Или кто там это утверждал? Дуров?

– Прекрати стрельбу! – вновь прокричал Панков, и прапорщик опять не услышал его.

Он в очередной раз прицелился, нажал на спусковой крючок, черный короткий ствол пистолета дернулся, подпрыгнул вверх, змея едва уловимо качнулась влево, пуля же выщербила кусок бетонного ограждения справа, высекла густой сноп искр и с сочным вжиканьем унеслась в пространство. Прапорщик прицелился в змею снова. Панков понял, что тот никогда не сумеет застрелить кобру.

Змея не уходила, она словно бы специально ждала очередного выстрела, дразнила прапорщика, выводила его из себя. Прапорщик вновь, в пятый или шестой раз, нажал на спуск. Выстрелы звучали громко, будто из крупнокалиберного ствола, звук усиливался эхом, отскакивал от камней, двоился, троился, и всякий одинокий выстрел в кишлак приносился, наверное, пулеметной очередью.

Кобра на этот раз стремительно нырнула вправо, пуля выщербила кусок забора слева, обдала змею пылью, крошевом, выбила, как и прежде, огонь, со свистом ушла в сторону.

– Во гадюка! Це гадюка, так гадюка! – испуганно и одновременно изумленно воскликнул прапорщик – хохол из глухой украинской глубинки, который переиначивает на свой лад треть слов и половину букв, «г», например, произносит, как «гх», а «це» – вообще любимая присказка, звучит как обязательная приставка почти к каждому предложению.

Прапорщик выстрелил снова. Змея стремительно, почти неуловимо вильнула своим бескостным телом, уходя от пули, пуля вновь зло и бессильно впилась в бетон, прапорщик опять нажал на спусковой крючок. В ответ послышалось пустое клацанье – прапорщик расстрелял всю обойму.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – завздыхал, заныл прапорщик, окончательно поддаваясь страху, отступил от змеи – ему показалось, что она сейчас кинется на него, вцепится кривыми ядовитыми зубами в ногу, – ы-ы, ы-ы…

Круто развернувшись, прапорщик совершил длинный козлиный прыжок и столкнулся с Панковым. Глаза у него выкатились из глазниц, поблескивали мокро, по лицу тек пот.

– Ы-ы-ы-ы, – вновь немо, испуганно взвыл прапорщик, показал пальцем в сторону змеи.

– Как твоя фамилия? – холодно, на «ты», хотя никогда не позволял себе «тыкать» незнакомым людям, спросил Панков.

– Ы-ы-ы, ы-ы, – выкатывая глаза еще больше, промычал прапорщик, он, похоже, не слышал вопроса капитана, испуганно оглядывался на змею. – Ы-ы!

– Ладно, иди! – капитан махнул рукой. – Иди! Со змеей я сам разберусь.

На этот раз до прапорщика дошло, он с гулким лошадиным топотом понесся прочь. Капитан сделал шаг к кобре. Та снова обеспокоено поднялась на хвост.

– Тихо, тихо, – сказал ей капитан, – я тебе ничего не сделаю. Тихо!

Змея эта словно бы понимала язык человека, – а может, она действительно понимала и была сообразительна, как собака, всю жизнь находившаяся рядом с человеком и великолепно знающая его повадки, – послушалась и опустилась на землю.

И раньше слышал Панков, что реакция кобры сродни молнии, но чтобы она могла так ловко уходить от пули – видел впервые. Прапорщик стрелял в нее почти в упор, и тем не менее змея успевала засечь пулю, она видела ее полет и уходила в сторону, уклоняясь от свинца. Панков и сам был изумлен не меньше прапорщика, только соображение в отличие от этого специалиста по хозяйственному мылу не потерял. А бедный прапор не только соображение потерял, но и речь. Как бы вообще заикой не остался.

Кобра – змея благородная, она никогда не нападает на человека первой – в отличие, например, от гюрзы. Та может подползти со спины, исподтишка, совершенно беззвучно, и прыгнуть. Таких случаев было много. Теперь надо будет ломать голову, как защитить солдат от змеиных укусов. Рукава шинелей – это лишь половина всех забот.

Ведь кобра, отогревшаяся у себя в норе и вылезшая на обдуваемое ветерком место, чтобы подышать свежим воздухом, – первая ласточка. Скоро этих змей будет, как кузнечиков в июньской траве, – куда ни ступи, всюду будут шипеть змеи.

Панков подозревал, что у него в доме тоже живет змея. Кобра. Он ни разу ее не видел: она всегда исчезала до того, как Панков появлялся в своей квартирке, вычисляя его шаги среди десятков других шагов, и никогда не ошибалась.

Кобра сторожила его жилье не хуже собаки – в дом никто никогда не проникал, в нем не могли завестись ни мыши, ни крысы – кобра мигом расправлялась с любым грызуном, забредающим в его «хоромы».

– А теперь уходи, – сказал Панков кобре, – театральное представление окончено. Всё!

Змея чуть приподнялась, капюшон у нее стремительно раздулся и тут же упал, она что-то прошипела Панкову – вполне возможно, сказала ему, что все поняла, – и тихо поползла вдоль низкой бетонной стенки, у которой ее засек и обнаружил прапорщик.

Панков проводил ее взглядом. Не дай бог убить змею – на заставу тогда явится все ее семейство – мстить. Все змеи, конечно же, погибнут под пулями, но кто-нибудь из них изловчится и обязательно всадит зубы в солдата. Кобра хоть сама первой и не нападает, но правила «око за око, зуб за зуб» придерживается строго. Панков с запозданием вспомнил фамилию прапорщика – Грицук.

Да, скоро лето и со змеями придется повоевать. На границе почти всегда, на всех заставах, каждое лето, без исключения, – один-два укушенных. И обычно нападает гюрза, это как закон, кобра бьет редко, только когда ее основательно раздразнят, либо в случаях мести, когда она выходит мстить за кого-нибудь из погибших сородичей.

– Ах, Грицук, Грицук, – пробормотал Панков с досадою, – ты такую беду мог на нас навлечь!

А с другой стороны, если Панков расскажет об этом случае десантникам, те засмеют Грицука, превратят его в «мальчика для битья». Но не рассказывать нельзя, ведь прапорщик сжег целую обойму «маслят» – патронов для пистолета Макарова, и отчаянную стрельбу его засек не только один Панков.

Днем на заставу пришел босой, с окровяненными лодыжками Абдулла. Панкова вызвал из канцелярии дежурный:

– Товарищ капитан, вас один важный гражданин в халате и тюбетейке спрашивает!

Панков подумал, что пришел бабай Закир с бидоном просить солярку, а оказалось, бача с пронзительно-антрацитовыми глазами и неряшливо, в «лесенку», остриженной головой, с пятнами засохшей простудной влаги под носом.

– Ноги-то где сбил? – спросил Панков. – Вчера вроде бы еще были целы.

– Там, – Абдулла неопределенно махнул тощей цыплячьей рукой, – в камнях.

– Ладно, сгородим тебе обувь, сто лет носить будешь. Ноги сохранишь. Из автомобильной резины. Как у душманов. Хочешь?

– Хочу.

– Тогда пошли!

Абдулла шел за капитаном и зыркал глазами по сторонам, стараясь засечь, где на заставе находятся люди, в каких точках их больше всего, какие помещения занимают, много ли оружия, не видно ли в помещениях ящиков с патронами – то самое, что часто бывает невозможно разглядеть с гор.

Неожиданно что-то толкнуло капитана в спину, он словно бы лопатками почувствовал взгляд таджичонка, резко оглянулся, заметил бегающие глаза Абдуллы, сощурился недобро: «Что же ты тут, бачонок, высматриваешь? Хочешь злом отплатить за добро? Вот что значит советский мусульманин – добра не помнит, ни настоящего, ни будущего не признает, я собираюсь сделать ему добро, а он прикидывает, как бы продать меня подороже. Хотя Аллах и Коран учат его добру… Но советское – значит, отличное, ничто не способно исправить такого человека… Только, пожалуй, пуля».