Ценный (ЛП) - Блум Билли - Страница 21

Мы, конечно, за VIP-столом. Люди за столом ведут светские беседы, представляются Генри и благодарят его за щедрость. Значит, это деньги. Не то чтобы меня волновало, что у него есть деньги, как золотоискательницу. Просто я поднимаю челюсть с пола, потому что он — последний человек, которого я бы назвала тайно богатым.

Через несколько минут ведущий вечера утихомиривает зал.

— Для нас большая честь быть сегодня здесь со всеми вами на нашем сорок третьем ежегодном гала-вечере. Мы особенно взволнованы, потому что у нас сегодня очень особенный гость. Это человек, который жертвует по сто тысяч долларов в год на протяжении последних десяти лет, а значит, в этом году его пожертвование официально достигло отметки в миллион долларов. Мы рады представить вам мистера Генри Бенсона.

Зал взрывается аплодисментами, и, к моему удивлению, Генри уже второй раз за сегодняшний день стоит перед залом, обращаясь к обожающей его толпе, и произносит речь.

— Спасибо, — говорит он несколько раз, пока толпа затихает и занимает свои места. — Это дело очень важно для меня. Как некоторые из вас, возможно, знают, когда мой отец, Генри Бенсон II, был болен, я был в состоянии лично ухаживать за ним в течение последних двух лет его жизни. Я уверен, что благодаря моему постоянному вниманию он смог прожить так долго, как прожил, когда врачи давали ему всего два месяца жизни. Те дополнительные дни, проведенные с ним, очень дороги для меня. И мне очень приятно осознавать, что о нем хорошо заботились и ухаживали за ним.

В зале раздаются легкие хлопки, когда Генри делает паузу.

— Не у всех есть возможность остановить свою жизнь и позаботиться об уходящем близком человеке. Не у всех есть сеть близких людей. Когда я услышал о миссии хосписного центра округа Лос-Анджелес, которая заключается в том, чтобы обеспечить любовь и заботу семьи тем, кто находится в затруднительном положении, я без сомнений понял, что это организация, которую я должен поддержать. Огромное спасибо за то, что позволили мне стать частью вашего праздника этим вечером.

Когда он отходит от микрофона, все снова аплодируют, и ведущий пожимает ему руку, передавая Генри стеклянную табличку с гравировкой. После его речи подают еду, и десятки людей по очереди подходят к Генри и жмут ему руку, рассказывая о близком человеке, которому помогла организация, или о том, как сильно его история вдохновила их на пожертвования.

Толпа поклонников настолько плотная, что мы едва успеваем откусить по кусочку от потрясающего филе миньона и хвоста лобстера. Каждому встречному он представляет меня… как свою девушку. Возможно, это из-за бокала шампанского, который я выпила, но мне кажется совершенно излишним так преувеличивать уловку. Я блокирую это в голове, чтобы не надеяться. Но, черт возьми, как же приятно это слышать.

После ужина начинается живой аукцион, который оказывается гораздо более захватывающим, чем я ожидала, наблюдая за тем, как люди оживленно торгуются за такие глупые вещи, как билеты на футбол и места в опере. Однако они собирают еще четверть миллиона, и как только начинаются танцы, Генри оттаскивает меня в сторону.

— Думаю, мы можем улизнуть, — шепчет он.

— Ты не хочешь танцевать? Думаю, есть еще два или три человека, чьи руки мы еще не пожали, — он смеется.

— Нет, пожалуйста. Здесь было много народу. И я хочу с тобой пообниматься.

— Больше, чем ты привык в Порт-Провиденс, я полагаю.

— Я живу один в хижине в лесах, что ты думаешь, женщина?

Мне нравится видеть разные стороны Генри. Военный, филантроп и антисоциальный горный человек, который просто хочет понежиться в постели. Я чувствую, что мне повезло узнать его таким.

— Ты уверен, что они не могут поставить нашу песню? — поддразниваю я.

— Хотя я не хотел бы пропустить медленный танец с тобой под «Хлопкоглазого Джо», у меня есть несколько других идей на случай, когда мы вернемся в отель.

Я медленно выдыхаю.

— Тогда поехали.

Он ухмыляется, и мы наполовину бежим к парковке. Вернувшись в джип, когда мы мчимся по теплым улицам Лос-Анджелеса, Генри смотрит на меня.

— Теперь ты знаешь мой секрет. Теперь ты думаешь обо мне по-другому?

— Я имею в виду, это шок. Думаю, платье должно было послужить подсказкой. Или, может быть, увидев дом твоей матери. Но я не понимаю одной вещи.

Генри протягивает руку через консоль и берет меня за руку.

— Какой?

— Ты живешь на Аляске на пособие. Не говоря уже о том, что Порт-Провиденс нужно так много. Они готовы были неделями терпеть хлопоты съемочной группы за жалкие двадцать тысяч. Похоже, ты мог бы легко отдать их им. Почему ты этого не сделал?

Он молчит некоторое время, и я беспокоюсь, что обидела его. Наконец он отвечает:

— Я счастлив вести натуральный образ жизни. Работать на земле. Работать со своей общиной, чтобы выжить. Это одна из тех вещей, которые мне так нравятся. Община находит способы заработать деньги. И честно говоря, я никогда раньше не думал о том, чтобы использовать свой трастовый фонд таким образом.

После еще одного долгого молчания он добавляет:

— Я не думал об этом, пока мои родители не развелись, и один ребенок в школе сказал об этом, но меня беспокоило, что моя мама была охотницей за состоянием. Мне казалось, что она ушла от моего отца, потому что его здоровье ухудшалось, поэтому деньги меня огорчали. Я давно решил, что единственный способ жить с этим — ежегодно жертвовать доходы траста на достойные цели.

— Но сейчас ты чувствуешь себя по-другому? — я рискнула предположить.

— Да. Она явно просто заботилась обо мне. Так что, возможно, деньги теперь не так уж и прокляты.

Мы заезжаем на парковку отеля. Генри поворачивается ко мне.

— Должно быть, я кажусь тебе болваном. Бедный маленький миллионер, который ненавидит свои деньги, — его тон насмешлив.

Я качаю головой.

— Делай с ними что хочешь. Я думаю, на земле не так много людей, подобных тебе, и это плохо. Нам нужно больше людей с честью.

Генри слегка улыбается.

— Я могу сказать то же самое о тебе, солнышко.

Когда мы подходим к входной двери, перед нашим лицом щелкает фотоаппарат. Затем еще одна вспышка. И еще одна. Мне требуется секунда, чтобы осознать происходящее.

В этот момент начинают сыпаться вопросы:

— Генри, знает ли Порт-Провиденс о твоих деньгах?

— Генри, как твоя новая девушка относится к твоей умершей жене?

— Генри, заставишь ли ты Хлою подписать брачный контракт?

Это грубые, ужасные вопросы, и мне хочется протянуть руку и дать этим людям пощечину. В одно мгновение Генри закрывает лицо рукой и берет меня под другую руку. Мы быстро проходим через двери в вестибюль, где два охранника останавливают камеры.

— Что за черт? — говорю я в оцепенении, когда двери лифта закрываются за нами. — У этих людей хватает наглости. Ты в порядке?

Генри сильно нахмурился. Он выглядит так, будто может разорвать человека на две части. Его лицо покраснело, а плечи поднимаются и опускаются при каждом вдохе.

— Эй, все в порядке, — я пытаюсь успокоить его, пока лифт поднимается на последний этаж. Его сжатые кулаки трясутся по бокам, и я хватаю один из них обеими руками. — Генри, посмотри на меня.

Как только лифт открывается, он выходит, и я следую за ним, все еще держась за него, пока мы идем к комнате. Он прикладывает карту-ключ и заходит внутрь. Затем он прислоняется спиной к двери и закрывает лицо руками.

— Они знают, — простонал он.

— Знают, — тихо говорю я.

— Об этом будут знать все.

— Да, — подтверждаю я.

Он делает медленный глубокий вдох и наконец встречает мой взгляд.

— Мне жаль, что тебе пришлось выслушать все эти мерзкие вопросы.

— Мне жаль, что тебе пришлось их выслушать, — отвечаю я, обхватывая его руками и зарываясь лицом в его грудь.

Его руки смыкаются вокруг меня, и он прижимается к моей шее.

— Я ненавижу быть в центре внимания.

— Тогда хорошо, что через несколько дней ты отправишься домой. Тебе не придется слышать весь этот щебет. И помни, что какой-нибудь спортсмен порвет штаны во время игры или еще что-нибудь, и цирк в прессе быстро утихнет.