Безрассудная (ЛП) - Робертс Лорен - Страница 21

Я бросаю на него взгляд — это последнее средство, когда я отказываюсь говорить то, что он хочет услышать. Потому что он невыносим, утомителен и раздражающе прав. Энфорсер — мой единственный способ выбраться отсюда. Но от одного человека гораздо легче ускользнуть, чем от всей этой битком набитой комнаты.

Я использую его, чтобы выбраться, а потом разберусь с ним в одиночку.

Я сглатываю, в горле пересыхает, когда я пытаюсь подавить свою крепнущую гордость. — Отлично, — выдавливаю я из себя. — Вытащи меня отсюда.

— Вот они, твои блестящие манеры, — сухо говорит он. — Если мы планируем уйти в ближайшее время, тебе, возможно, придется встать с моих колен.

Я вздрагиваю, мои щеки пылают от внезапного осознания того, что я сижу у него на коленях, а мои запястья скованы. Он слишком близко, его ощущения слишком знакомы. Я не могу вынести этого, вынести его. Поэтому я неловко сползаю с его коленей и встаю рядом с ним.

Он отпускает одно из моих запястий, но при этом еще крепче сжимает второе. Повернувшись лицом к толпе, он ровным голосом объявляет: — Я забираю с собой Серебряного Спасителя, и никто здесь не создаст нам никаких проблем. — Толпа возмущенно вскрикивает, но Энфорсер не обращает на это внимания, продолжая своим командирским тоном. — Как Энфорсер Ильи и второй помощник короля, она моя собственность. Моя. А это значит, что если кто-нибудь хоть пальцем ее тронет, вы на собственном опыте узнаете, насколько жестокими могут быть Элитные.

Тишина.

Подвал наполнен ею, привлекая внимание к звону в ушах. Я неловко сдвигаюсь с места, крутя кольцо на большом пальце, пока его слова впитываются в сознание.

— Она моя собственность.

Я сглатываю насмешку и осматриваю комнату: страх скрывается в толпе в виде мерцающих глаз и нахмуренных бровей. Независимо от того, как они относятся к Илье, страх глубже, чем отвращение. Одна только возможность того, что на них обрушится гнев Элитного, будоражит их воображение. Сомневаюсь, что большинству из них доводилось сталкиваться с кем-то из Ильи, не говоря уже о том, чтобы слышать что-то, кроме ужасов, о могущественном населении, изолированном по ту сторону пустыни.

Они даже не знают, чего боятся, что могут сделать Элитные. Что может он. Энфорсер обретает способности только тогда, когда есть те, кто может их применить, хотя сам он — оружие. И все же они дрожат перед потенциалом его силы, перед угрозой печально известного Элитного.

Возможно, неизвестность — это половина ужаса.

Он использовал их невежество против них.

— Держись рядом, — бормочет он, протягивая руку к двери клетки. — Или нет. На кону твоя жизнь.

Я борюсь с желанием закатить глаза и одновременно пытаюсь игнорировать тот факт, что выгляжу и чувствую себя как ребенок. Он прижимает меня к себе, но не из чувства защиты, а из чего-то гораздо более хищного. Это одержимость, исходящая от него, заставляет людей расступаться, чтобы проложить себе путь, заставляет их таращиться, когда он выводит из комнаты девушку, которая представляет для них ценность.

Взгляды следуют за нами вверх по лестнице и в мир над подвалом. Улицы темны от наступившей ночи, и теплый ветерок треплет мои распущенные волосы. Я борюсь со вздохом, который грозит сорваться с моих губ при ощущении ветра, целующего кожу головы.

Я чувствую себя свободнее всего за последние дни.

Грубое сжатие руки заставляет меня вернуться к печальной реальности.

Я вовсе не свободна.

— Сюда, Маленький Экстрасенс. Сегодня нет времени на прогулку под луной.

Я ощетиниваюсь, услышав насмешливое название. — Итак, каков план?

Он бросает недоуменный взгляд через плечо, пока тащит меня по узкой улочке. — Знаешь, я стараюсь не сообщать преступникам о своих планах.

На это я фыркаю. — Ты прекрасно знаешь, что я была преступницей задолго до того последнего Испытания. И все же, — я лукаво улыбаюсь, глядя на его напряженные плечи, — мне кажется, я помню, что ты сообщал мне куда больше, чем просто о своих планах.

Я знала тебя. Знала твое прошлое, твое настоящее и твое будущее, в котором мы были настолько глупы, что думали, что я стану его частью.

Он поворачивается, заставляя меня остановиться, прежде чем мое лицо встретится с его грудью. — Я знаю. — Его голос мягкий, печальный, что заставляет меня поежиться. — И я стараюсь не допускать повторения одних и тех же ошибок.

Ошибок.

Это, казалось бы, простое слово — как пощечина, каким бы уместным оно ни было. Потому что именно этим все и было — ошибкой. Каждая частичка нас самих, разделенная молчаливыми взглядами и рассказанными шепотом историями под ивами, лишь способствовала медленной смерти, которой были мы. И теперь мы можем добавить крышу к этому постоянно растущему списку ошибок.

Мы неизбежно не подходили друг другу.

— Давай же, — призывает он, почти таща меня за собой по улице. — Ты можешь ускорить темп, даже с такой небрежной походкой.

— Может, она не была бы такой небрежной, если бы ты позволил мне твердо стоять на ногах, — выпаливаю я в ответ, спотыкаясь, когда он тянет меня за угол.

— Ты бы предпочла, чтобы я перекинул тебя через плечо? Не то чтобы я не делал этого раньше.

— Нет, я бы не…

Я замираю на полуслове, на полувздохе, а потом изо всех сил упираюсь ногами в землю.

Может быть, я бы предпочла, чтобы он перекинул меня через плечо.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь мне, что происходит, — просто говорю я.

Он медленно поворачивается, за раздражением в уголках его рта скрывается веселье. — Вот как?

Я дергаю запястьем, все еще зажатым в его непреклонной хватке. — Да. Поэтому я предлагаю тебе сэкономить время и посвятить меня в мою судьбу.

Он мрачно усмехается. — Разве ты не права для преступника?

— И разве ты не прав, потому что ничем не лучше?

Мы смотрим друг на друга, все еще связанные его грубой рукой, сжимающей мою. Наши невысказанные грехи, кажется, простираются между нами, проглатывая ничтожные слова, горящие в моем горле. Мы — одно целое, этот Энфорсер и я. Оба оцепенели, оба обременены, оба покрыты кровью отцов друг друга.

Никогда еще Элитный и Обыкновенная не казались такими похожими.

Следующие слова он произносит в своей разрушительной манере с нежной опасностью. — Все, что я делал, было ради короля, и это ты убила его, а не я.

— Я убила отца, — говорю я, подходя к нему ближе. — И ты тоже.

Он хмурит брови, между ними пролегает складка замешательства. — Что ты…

Его хватка ослабла, защита рухнула, и я не задумываюсь, прежде чем воспользоваться его рассеянностью. Одним быстрым движением я поворачиваюсь так, что моя спина оказывается напротив его груди, и зацепляю свободную руку за его плечо. Сочетание импульса и его шока заставляет его внезапно перевернуться через плечо.

Это не совсем гладкий прием, и Чума знает, что отец поднял бы брови, как он всегда делал во время тренировок. В конце концов, это он научил меня сбивать с ног человека втрое крупнее меня, так что за небрежность, с которой Энфорсер перекинулся через мое плечо, он должен был покачать головой с этой своей недовольной улыбкой.

Принц падает на землю, осыпая меня проклятиями. Я оказываюсь на нем еще до следующего удара сердца, выхватывая из ботинка последний тонкий клинок. — Неужели ты думал, что у меня не будет с собой еще одного ножа? — пыхчу я, прижимая его к ребрам Кая.

Что-то острое впивается мне в спину, и я вздрагиваю от знакомого ощущения лезвия, уколовшего мой позвоночник. Я становлюсь беспечной. У меня нет ни малейшего представления о том, откуда взялось оружие и когда он его достал, и моя несобранность пугает.

Прости, отец.

— Неужели ты думала, что я буду недооценивать тебя после всего, что ты сделала? — Его глаза впились в мои, обжигая, словно невысказанные слова пытались прорваться сквозь его горло.

— Продолжай! — Крик удивляет меня, слова звучат гораздо резче, чем я планировала. — Скажи это. Скажи, что я сделала.