Сокрушенная империя - Джейд Эшли - Страница 30

– Ох, как же я обожаю наблюдать за влюбленными парами. – Она ставит поднос перед нами. – Дайте знать, когда определитесь, и я позабочусь обо всем остальном.

Я знаю, какой торт хочу на свадьбу, с тех пор, как Сойер заглянула ко мне в комнату с крошечными кусочками рая в виде пирожных. Как только я откусила мягкий бисквит под названием «Красный бархат», я влюбилась. Но мама Стоуна не большая фанатка этого торта, поэтому она настояла, чтобы мы попробовали и другие варианты.

– Это, – она показывает на пирожное напротив нее.

Странно, что она уже решила, ведь, судя по виду, она его даже не попробовала.

Женщина улыбается.

– Это торт с лимоном и малиной.

Отодвинув морковное пирожное, которое он пробовал до этого, Стоун кладет в рот образец торта с лимоном и малиной, а затем одобрительно кивает своей маме.

Он подносит вилку к моим губам.

– Попробуй, Борн. Очень неплохо.

Я покорно съедаю кусок. Он прав… неплохо. Но это не то, что я хочу.

Желая избавиться от странного послевкусия, я отламываю кусочек «Красного бархата» и отправляю его себе в рот.

Просто потрясающе.

– Мне нравится этот, – говорю я, съедая еще кусок. – Он идеальный. – Не в силах устоять, я отправляю в рот еще одну вилку с тортом. – Какая здесь глазурь? Вкус шикарный.

Поняв, что веду себя грубо, я пододвигаю к Стоуну остатки пирожного.

– Черт. Очень хорошо.

Я борюсь с желанием сказать: «Я же говорила».

Женщина смеется.

– Для глазури используется крим-чиз. – Она записывает что-то в своем блокноте. – Многие хвалят наш «Красный бархат». Прекрасный выбор.

Стоун касается своим носом моего и целует меня.

– Тогда решено. Мы выбираем…

– Лимонный с малиной, – встревает мама Стоуна.

Нет, она не могла.

Я борюсь с желанием придушить ее.

– Простите, что?

Она показывает на лимонный торт с малиной.

– Мы выбираем этот. Просто, но элегантно.

Скучно.

Не говоря уже о том, что это не ее свадьба, и, в отличие от моего отца, она не потратит на нее ни цента.

Чувствуя очевидную неловкость, женщина смотрит то на нее, то на нас.

– Я могу подойти…

– В этом нет необходимости, – уверяет ее мама Стоуна. – Мы приняли решение.

– Нет, не приняли, – настаиваю я.

Стоун напоминает загнанного зверя.

– Мы можем попробовать еще несколько…

– Нет, – стоит на своем его мама. – Мы выбираем этот. – Она переводит взгляд на Стоуна. – Это был любимый торт твоего дедушки. Он бы хотел, чтобы такой был на твоей свадьбе.

Это очень умелая манипуляция, и говорить нечего.

Женщина, которая теперь чувствует себя еще более неловко, нервно стучит ручкой по блокноту.

– Значит, я записываю лимонный с малиной?

– Нет, – говорю я.

– Да, – шипит его мама.

Мы обе поворачиваемся к Стоуну, который выглядит так, словно раздумывает о лучшем способе сбежать отсюда.

– Стоун, выбирай, – требует его мама.

Я складываю руки на груди.

– Да, выбирай.

Стоун снова пробует «Красный бархат».

– Этот очень вкусный.

Я уже начинаю радоваться, но он съедает кусок лимонного с малиной.

– Но этот мне нравится больше.

Ну конечно. Маменькин сынок.

Я начинаю спорить, но он нежно сжимает мою руку под столом.

– Да ладно, Борн. – Он целует меня в висок. – Пусть будет, как она хочет.

Я стараюсь не обращать внимания на торжествующее лицо его матери, когда бормочу:

– Пусть.

Глава двадцать вторая

Бьянка

Я замедляю шаг, когда вижу Оукли, сидящего на лавочке у озера с огромным сэндвичем во рту. Возможно, меня не должно впечатлять это зрелище, но в том, как его зубы впиваются в еду, есть что-то животное.

Я не могу отвести взгляд.

Некоторые люди настолько интересны, что все остальные кажутся скучными на их фоне.

– Привет.

Оукли двигается, освобождая для меня место.

– Привет.

Я кладу рядом сумку и пакет с пирожными на пробу.

Учитывая то, что мы – вернее, мать Стоуна – уже приняли решение, наверное, нет смысла в том, чтобы забирать их домой, но я подумала, что заслуживаю небольшое угощение.

– Сегодня хорошо, – я гляжу на озеро.

Замерев и не донеся сэндвич до рта, он резко переводит на меня взгляд.

– Не делай этого.

Я злюсь.

– Чего?

– Не разговаривай о погоде. – Он зараз съедает то, что осталось от сэндвича. – У нас никогда не было этих дурацких разговоров.

Я собираюсь напомнить ему, что не помню, что мы делали или не делали, – и он сам отказывается мне об этом рассказывать, – но меня удивляет его неожиданная искренность. И то, как легко я чувствую себя в его присутствии.

Я внезапно понимаю, что никогда не чувствовала себя настолько собой, как сейчас, с ним. Что странно, ведь я все еще пытаюсь понять, кто я.

– Ладно, никаких разговоров о погоде. – Тревога начинает одолевать меня, когда я замечаю несколько студентов, идущих в сторону озера. Джейс и Коул могут появиться здесь в любой момент и увидеть нас. – Не хочешь прогуляться куда-нибудь еще?

Оукли резко отвечает:

– Нет.

Допустим.

Это практически смешно, потому что Стоун как мог избегал моих братьев… в то время как Оукли ни капли не напуган. Не то чтобы я вообще должна сравнивать их. Они абсолютно разные. Как огонь и вода.

Достав из пакета коробку, я открываю ее. Должно быть, та женщина пожалела меня, поскольку я вижу внутри три кусочка «Красного бархата».

Я радостно беру один и откусываю.

Оукли с любопытством разглядывает коробку. Учитывая то, что он только что пообедал, я практически уверена, что он не голоден, но все равно предлагаю ему кусочек:

– Будешь?

– Еще как буду.

Он воодушевленно берет один и жадно кусает его. Мгновение спустя Оукли корчит недовольную мину.

– Этот явно не по мне.

Мне приходится сдерживать смех, потому что он говорит о лимонном с малиной.

– Да, согласна.

Оук кладет его обратно в коробку и берет морковный.

– Этот очень даже ничего.

Я удивлена, что он вообще смог понять вкус, потому что через секунду кусочка уже не было. Очевидно, имея бездонную яму вместо желудка, Оукли засовывает в рот «Красный бархат». Глаза закрываются, а после у него вырывается низкий стон… Он явно наслаждается.

– О, да, – вздыхает он.

По моему позвоночнику ползет желание, и я едва не роняю эту чертову коробку.

Внезапно я понимаю, что он видел меня голой.

И довел до лучшего оргазма в моей жизни.

Когда Оукли подносит большой палец к губам и облизывает его, я с трудом заставляю себя не думать о том, что еще он может делать своим языком.

– Этот просто потрясающий.

Я облизываю сухие губы.

– Ага.

Он наклоняет голову.

– Почему ты так странно себя ведешь?

Я выпрямляю спину.

– Я не веду себя странно.

Абсолютно точно веду.

Его взгляд пронзает меня насквозь.

– Ведешь. – Аквамариновый взгляд опускается на мои губы, задерживаясь на них. – Не нужно так на меня смотреть, малышка.

От его слов и этих пронизывающих глаз у меня бегут мурашки.

– А то что?

Оукли наклоняется так близко, что его дыхание начинает щекотать мое ухо.

– Я нагну тебя на этой лавочке, зубами сорву твои трусики… – он проводит кончиком носа по моей шее, – и трахну так, что весь колледж услышит, как ты кричишь мое имя.

Внезапно у меня начинает кружиться голова, тело напрягается, и соски проступают сквозь одежду.

– Я…

Недалеко от нас кто-то прочищает горло. Громко. Повернув голову, я вижу Сойер. Ее карие глаза широко распахнуты… а губы бормочут молитву.

Подвинувшись, я создаю необходимую дистанцию между собой и Оукли.

– Привет, Сойер.

– Привет, – ее взгляд мечется между нами, – ребята.