Отказ не принимается (СИ) - Кей Саша - Страница 47

Мысли в голове, скачут, как блохи. Не похоже, что он знает, кто отец. Ну да. Если этот чертов «Лютик» ограничился свидетельством о рождении, то там в графе «Отец» стоит прочерк.

– А должна была? Мой ребенок не имеет к вам никакого отношения! И не стоит втираться к нему в доверие. Он не игрушка. Хотя о чем это я? Вы свою дочь используете, чтобы добиться своего…

Гнев вспыхивает в чайных глазах, заставляя их темнеть.

Да. Знаю. Не права. Тиль сама выбрала меня своей куклой, а Виктор просто не любит отказывать дочери. А уж то, что я и самому ему глянулась, это просто приятное совпадение. Воронцов хороший отец. Я знаю, что он с Эстель проводит почти все свое свободное время, но не только ему хочется задеть побольнее, когда самому хреново.

Вот и я. Бью в больную точку, потому что Виктор меня ранил, потому что заставил бояться, переживать, плакать.

И кажется, что Воронцов понимает истинную подоплеку моего выпада, поэтому удерживается от резкого ответа.

– Варя, это правда? – возвращает он нас к своему открытию. – Я был первым?

– Какое это имеет значение? Уходите. Вы облегчили душу, попросили прощения. Я вас не простила. Разговор окончен. Скоро сын придет из садика, и я не хочу, чтобы он вас видел.

Грубо. Даже очень. А для меня, привыкшей быть вежливой и тактичной, и совсем запредельное хамство.

Но Виктор только шире расставляет свои длинные ноги.

– Имеет, – желваки играют на побелевших скулах. – Я, наверное, был груб. Сделал больно…

О господи нет!

Я точно не хочу обсуждать с Воронцовым свои ощущения от первого секса.

– В рамках ожиданий, если вам так станет легче, – сухо отвечаю я. – А теперь уходите.

– Варя, я понимаю, что виноват. Я вижу, что ты не простила. Но я ничего не могу поделать с собой, ты понимаешь это? Ты мне все еще нужна. Я могу как-то искупить?

Я искренне надеюсь, что сейчас он не про очередные подарки.

Ну должен же Виктор быть хоть немного обучаем.

– Да, – соглашаюсь я. – Можете. Ускорить мое увольнение.

Карие глаза сужаются:

– Зачем? Чтобы ты вычеркнула меня из жизни так же легко, как ты поступила с моим номером в телефонной книжке? Чтобы ты была где-то там, где я тебя не вижу? Не могу с тобой поговорить, обнять, поцеловать, заняться с тобой сексом? Для этого?

– Да, – просто отвечаю я. – Я прошу вас уйти. Виктор Андреевич, беседа затянулась, а мне больно говорить.

И как это ни прискорбно, и в прямом, и в переносном смысле.

Из-за того, что все это время Воронцов стоит практически недвижимо, подавляя меня лишь своей аурой, я немного расслабляюсь, и поэтому стремительный шаг в мою сторону происходит для меня внезапно.

Шероховатая теплая ладонь ложится мне щеку.

– Ты горишь, – другой рукой он стягивает заколку-краб с моих волос, и слабая коса рассыпается на волнистые пряди. – Сейчас я уйду. Но я клянусь. Ты передумаешь.

– Опять будете пугать, заставлять, покупать, шантажировать? – усмехаюсь я.

Виктор кривится.

– Я сам виноват, что ты обо мне такого мнения. И мне это исправлять.

Легкий поцелуй в лоб. Видимо, я действительно температурю, его губы кажутся мне приятно прохладными.

На секунду он стискивает меня в почти болезненных объятьях и быстро, словно боится передумать, уходит, оставляя после себя только аромат Тома Форда.

Я запираю за Воронцовым дверь и без сил падаю на пуфик под ключницей.

Мне очень стыдно.

Потому что я была рада его видеть.

Глава 62

Наконец напившись противной теплой кипяченой воды, которая по ощущениям не только не утоляет жажду, но и усиливает ее.

Удивительно, полезно пить теплую, а приятно – холодную.

С этой гениальной мыслью я добираюсь обратно до постели и, поплотнее завернувшись в шаль, отрубаюсь без задних ног.

Облегчение от того, что Воронцов не знает всей правды, перевешивает стресс, и сплю о тех пор, пока меня не начинает тормошить мама.

– Варь, Варя…

Я подрываюсь:

– А? Что? Вы уже пришли? Там гречка на плите… с подливой… Сейчас погрею…

– Да успокойся, – тормозит меня она. – Мы давно пришли и уже поели, и чай попили, и динозавров искупали…

Сажусь на постели, тру лицо и смотрю за окно.

Темно.

– А сколько сейчас?

– Десять вечера, тебе надо переодеться. Ты вся взмокла. Иди, а я пока комнату проветрю.

Плетусь на кухню и встаю как вкопанная на ее пороге.

Первая мысль – половину всего этого Тимке нельзя!

– Мам! – зову я, выходит не очень громко, но меня слышат.

– Чего мамкаешь?

– Ты зачем столько всего накупила? Тимоха пойдет сыпью…

– Это не я. Это какой-то хлопец в кожаной куртке привез. Сказал, что адресом не промахнулся. Там еще холодильник забит. Так что, извини, гречки мы поели чуть-чуть. А так всего понадкусывали. А тебе я заварила какую-то штуку – замороженный чай. Состав идеален для твоего состояния. Там и лимон, и имбирь, и мед, а чаю нету, – хихикает она.

Пазл в голове складывается довольно быстро.

Воронцов.

– Ничего не хочешь рассказать? – любопытствует мама, а я вздрагиваю. Напоминает вопрос Раевского, и я точно так же не хочу на него отвечать.

– Не о чем рассказывать, – делано безразлично пожимаю плечами я, но застываю над коробочкой с клубникой. Свежая ягода в это время года… И пахнет так, что рот наполняется слюной. Почти как летняя.

Мама просекает, что я увидела свою любимую клубнику:

– Я помыла, жуй давай. Тимке дала пять штучек только и таблетку. Но он еще апельсинов нарезался. Все равно завтра будет чесаться.

Мне ужасно стыдно доедать клубнику без Тимки, но ему и правда нельзя. Пусть уж лучше глаза не мозолит.

– И жижу эту из графина пей. И переодевайся, только в спальне я минут через десять окно закрою.

Мама отвлекается на зов Тимошки, а я сижу и тупо не могу оторвать взгляда от объеденных плодоножек клубники. Потом собираюсь духом и заглядываю в холодильник.

Господи! Виктор решил, что мы бедствуем, что ли?

Нам этого за две недели не съесть.

Особенно меня ужасает огромная туша на вид горбуши. На ее фоне стопки сыров и баночек с деликатесами просто теряются.

– Ты мне на рыбу глаз не клади, – ворчит вернувшаяся мама. – Я уже решила, что на уху, что на стейк, что засолить…

Брр-р… Ненавижу разделывать рыбу.

Я ее и пальцем не трону.

– Ты переоденешься или нет? – гонит меня мама. – И там тебе еще прислали. На ключнице лежит.

Действительно.

Лежит.

Точнее, лежат.

Пушистые мягкие носочки. Розовые с белым котиком на щиколотке.

В носу засвербело, и захотелось реветь, когда, нащупав в одном носке шуршащее, я достаю записку. Детский корявый почерк, текст явно перерисован со взрослого, потому что буквы «в» и «р» смотрят в разные стороны. «Выздоравливай, Варя».

Гад.

Ну какой гад.

Все-таки шмыгаю носом.

Переодевшись и все же натянув носки, я пью лимонно-имбирно-медовое нечто и думаю тяжелую думу.

Воронцов не отстанет.

И что с этим делать, я не знаю.

Не будь Тимки, я бы могла рискнуть, но так… слишком опасно.

Так ни к чему и не придя, я опять закукливаюсь спать.

Снится мне неожиданно какая-то непотребщина, и, проснувшись утром, я чувствую, что жарко мне вовсе не от температуры, а некоторых очень горячих видений, посетивших меня во сне. Очень уже реалистичными были поцелуи и прикосновения.

Но в голове уже немного проясняется, вчерашний визит Виктора уже не подернут мутной дымкой в моей памяти, и меня тотчас накрывает.

Боже!

Я же выглядела ужасно!

На голове черте-что, шаль эта столетняя, майка с неотстирывающимся пятном на груди. Кошмар!

И ведь не сбежал, куда глаза глядят.

Все равно не достану из черного списка.

Хотя правила элементарной вежливости требуют от меня поблагодарить за заботу. Если это, конечно, именно она, а не очередной подкуп. Но думать, что после бриллиантов меня решили взять на горбушу, почему-то не хочется.