Сага о Годрланде (СИ) - Сторбаш Н.В. - Страница 62

Глава 11

Ночью я вдруг проснулся от тревожной мысли. Здесь, в Гульборге, время течет незаметно: что зима, что лето — всё едино. Снега-то нет. А вдруг уже пора отплывать? Вдруг в годрландский пролив вот-вот войдут живичские ладьи с раудборгским хёвдингом или хирдом, нанятым Жирными? Вдруг я размяк под жарким солнцем и спутал не только месяцы, но и целые зимы? Как в сказе о твари, что пожирала время!

Я сел и принялся считать. Из Раудборга мы ушли в самом конце весны, уже на исходе месяца Фольси(1). Три месяца петляли по живичским рекам. Месяц проторчали в Гульборге без дела, еще полтора месяца охотились в пустыне. Выходит, что Альрик умер в Нарлову(2) пору.

Потом нас стали зазывать на пиры и гуляния, и мы прокутили еще месяца полтора, пока не прибыл Набианор. Седмицу мы ждали до игр в его честь, а спустя три седмицы он позвал к себе Пистосов. Ушел он в начале Скирирова(3) месяца, а сейчас, получается, уже конец. Поди, лед на живичских реках уже вот-вот вскроется. Надо было раньше тяжбу затевать! Ну ничего. Еще пару месяцев я смогу выждать, а дальше либо забывать о золоте, либо хватать Хотевита за горло и вытряхивать всё, что только можно, вплоть до исподнего Дагны.

Наутро, как только заявился Милий, я схватил его за грудки и начал выспрашивать по срокам. В Гульборге счет дням вели четко, хоть и иначе, чем у нас; хвала Скириру, я всё посчитал верно. Первые ладьи здесь ждали со дня на день, но, понятное дело, не из северного Раудборга, а из южного Холмграда.

— Только я ведь не для этого пришел, — сказал Милий, отряхнувшись. — К господину Пистосу приходил гонец, чтобы зазвать юного господина на пир в честь ушедшей богини плодородия. Несколько раз приходил, очень настойчиво звал.

— Какой, в Бездну, богини? У вас же нынче нету богов, кроме Солнца.

— Так я ж и говорю: в честь ушедшей богини. Старых богов нет, но люди все еще проводят ритуалы. Если не принести дары, каков будет урожай? Будет ли щедра земля? Один бог не может уследить за всем порядком!

Я невольно усмехнулся:

— Эх, Милий, зря Пистос не взял тебя к пророку…

Вольноотпущенник перепугался:

— Не говори так. Мой господин ведь тоже… ну, свинью выбрал, которую зарежет. Как же без этого?

— А жрец?

— Мой господин кругу поклоны отбивает, мяса не ест, пророка почитает. Если зарежет одну свинью, хуже не будет, а людям спокойнее.

Вот оно как! Значит, даже всемогущему пророку не под силу зараз изничтожить старые обычаи. Они всё равно проклевываются и сквозь ворожбу, и сквозь солнечную паутину.

— Кто же нынче такой храбрый, что намеревается аж пир устроить и гостей созвать? И зачем ему наш Пистос?

Милий покачал головой:

— Сказать по правде, то новый род, пробился в знать лишь при сарапах. В прошлый приезд Набианор пожаловал Брутусу часть отобранных земель, а вот за какие заслуги — неизвестно, но слухи ходили всякие. Поговаривали даже, что Брутус, в то время обычный воин, стоял на воротах и открыл их сарапам, только как один человек смог бы убить всех стражников? Словом, в одночасье Брутус из черни стал аристократом с правом покровительства. Господин Пистос тот род всегда презирал и сыну ходить к ним запрещал, только господин Феликс всё равно завел дружбу с сыновьями Брутуса на пирах у других родов, менее щепетильных.

— Каких? — недопонял я.

— Не таких разборчивых, как мой господин.

— И что они хотят, эти Брутовы дети?

— Чтобы господин Феликс пришел к ним на пир. И гонец особо попросил, чтобы господин взял с собой северных друзей. Можно хоть всех.

Трудюр, что проходил мимо, аж забыл куда шел.

— Пир? Кай… — у шурина только что слюна изо рта не закапала.

Изголодался, бедолага, по женской ласке. Давненько я не отпускал ульверов в песчаный дом, а уж Трудюра и вовсе держал в кулаке, памятуя о словах Тулле. Я и Рыси запретил руны прятать, и сам старался лишний раз к дару не прикасаться.

Мы ведь с приезда Набианора толком не веселились, да и ели не так чтобы досыта. Цены на снедь пока только поднимались, несмотря на отъезд сарапов. А тут добрый пир да с жареной свининой! У меня самого слюна потекла.

— И когда будет пир? В чьем доме? Феликс! Где ты там?

Милий даже ухом не повел, а ведь поначалу кривился, слыша, как я покрикиваю на его господина.

— Звал, Кай?

Фагр появился из двери, ведущей во двор. Никак опять со Свартом дрался? Вон ухо красное какое, видать, снова отхватил плюху.

— Зовут тебя на пир эти… Брутовы дети. Зовут вместе с нами. Каковы у них гуляния?

— Эти-то… — Феликс дернул щекой. — Меры не знают, цены монетам — тоже. Сам я у них не был, но не раз слышал: гуляют они так, что потом не помнят, где небо, а где земля.

Пистос говорил бойко, щедро перемешивая нордские и фагрские слова, но я уже привык и понимал его без труда. Да и ульверы тоже поднатаскались в здешней речи, особенно после появления клетусовских хирдманов. Не всё же Хальфсена дергать!

— А что? Годится! — ухмыльнулся я.

Пусть это будет наш последний пир в Гульборге! Повеселимся во славу Скирира, раз уж нынче его время. Как-никак мой покровитель и даритель.

А раз Брутссоны хотят увидеть побольше северян, так я решил взять почти всех ульверов, оставил лишь Отчаянного да Видарссона, пусть приглядят за нашими фаграми. Одного клетусовского парня я решил прихватить с собой — ловкача, чтобы вознаградить за усердие в изучении нашей речи. Понятное дело, в личине да в наших одежках со строгим наказом не показывать себя и не выказывать знание фагрских слов. Сам бы я так не рискнул, но Простодушный посоветовал, мол, пора проверить новых хирдманов на верность и честность.

Нам на руку было еще то, что Брутссоны устраивали гуляние не в самом Гульборге, а в поместье, что в дне пути от него; даже если и случится чего, удрать наш фагр сумеет. Милий сказал, что у них был дом в городе, но его быстро продали. Уж больно невзлюбил простой люд Брутусов род, всякие пакости устраивал: то голову собаки к двери прибьют, то нечистотами порог обольют, а то и горящее полено забросят. Вот и уехал Брутус куда подальше, а уж там всех весельчаков сумел пристрожить. Запорол, поди, насмерть. У законников хоть руки длинные, но в каждый дом и им не залезть.

С трудом мы дождались указанного срока, Трудюр так и вовсе едва пол не проломил, стуча копытом от нетерпения. Ну или не копытом. Оружие мы с собой взяли, потому как добираться до места целый день, мало ли кто повстречается по пути. А вот броню оставили дома: всё же не воевать идем, а пировать.

То ли из-за желания хорошенько надраться, то ли еще почему, только добрались мы до нужного поместья гораздо быстрее. Даже спрашивать дорогу не пришлось: на первой же развилке стоял раб в нарядных одеждах и с цветочным венком на голове. Он уточнил, к Брутссонам ли мы едем, одарил нас цветком мака и указал нужный путь. И так было на всякой развилке, к которой мы подходили.

Само поместье привольно раскинулось на вершине холма. Внутри его высоких стен легко бы поместился Сторбаш, при том не один. Ворота были широко распахнуты, и со двора уже слышалась музыка, веселые голоса, женский смех, доносились сладкие запахи.

Наше появление заметили издалека, и едва мы подошли ко входу, как нам навстречу выбежали простоволосые девицы. Их наготу едва прикрывали небольшие лоскуты овечьих шкур, грубо стянутые толстыми нитями. Девицы поднесли нам большие чаши с вином. Я понюхал: вроде обычное вино, без макового сока или другого дурмана, так что взял первую попавшуюся чашу и разом опустошил. У Трудюра хватило выдержки сперва оглянуться на меня, дождаться кивка и лишь потом подхватить двух девок, дабы уволочь в кусты.

А кустов там хватало. Сразу за воротами лежала площадь в обрамлении пышно цветущего сада. Все рабы, что девки, что парни, были почему-то одеты в шкуры, кое у кого из всклокоченных волос торчали не то рога, не то ветви. Некоторые прыгали, бегали и потрясали деревянными топорами и щитами без умбона. Странно, что выкрашены были те щиты на наш манер.