"Фантастика 2024-119".Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Горъ Василий - Страница 474

– Хильмар-сан, – наконец заговорил Мацуда. – Вы неверно истолковали мои слова. Если вы решили, что я отношусь к немцам с высокомерием, то это не так. Служить под командованием одного из них будет для меня честью, герр командир.

– Вот и прекрасно, – кивнул Зимон. – А сейчас уточните ваши новые обязанности, и… – Зимон демонстративно взглянул на часы. – Вахта обер-лейтенанта Бауэра заканчивается через полчаса, будь готов его сменить вовремя, второй помощник.

Дождавшись, когда японец покинет кают-компанию, Хильмар Зимон ехидно ухмыльнулся и, уверенный, что притихший радист Мюллер всё слышал, произнёс в приоткрытую дверь радиорубки:

– Ганс, мне некогда заниматься бумажной ерундой, так что доведёшь до экипажа мой приказ на словах и объяснишь, кто теперь для них наш самурай Мацуда. Теперь – что слышно в эфире? Как там крейсер?

– Американцы приближаются и болтают без умолку, даже не меняя частоты.

– Много болтают?

– Да, герр командир. В их районе сильный туман, флагман с «Омахи» в открытой сети требует от эсминцев включить огни и постоянно давать своё место в ордере.

– И ты всё понимаешь?

– Каждое слово, герр командир, – не без гордости ответил Мюллер.

– Откуда?

На этот раз радист стушевался, и, даже не видя его лица, Зимон представил, как забегали его хитрые глаза. У Мюллера были хитрые глаза, кудрявые рыжие волосы и, удивительный для матроса, острый изворотливый ум. Злые языки на берегу не раз шептали ему на ухо, что у радиста изрядная примесь еврейской крови. Вполне вероятно. В таких случаях Зимон слушал наушников с подчёркнутым вниманием, возмущённо цокал языком, кивал – и тут же забывал.

– До войны я учился при английском посольстве в Берлине, – едва ли не шёпотом ответил радист. – Мой отец был мелким клерком по найму, он ежедневно готовил для их посла обзор немецкой прессы.

– Теперь понятно. Научили на свою голову. Можешь определить – сколько в ордере эсминцев?

– По позывным я насчитал шесть.

– Шесть… – потемнел лицом Зимон. – Если взять худший вариант, что все они типа «Флетчер», и каждый несёт по двадцать восемь глубинных бомб, то получается… почти… сколько получается, Ганс?

– Сто шестьдесят восемь бомб, герр командир.

– Хватит перепахать весь пролив вместе с нами. Молодец, считать ты умеешь. Остаётся надеяться только на… на что нам остаётся надеяться, Ганс?

– На вас, герр командир.

– А ты подхалим. Надеяться нам придётся на тёмную безлунную ночь, шумное бурное море и то, что американцы не будут жаться к побережью, а пройдут севернее, на хорошей для нас глубине. Но ждать мы их всё же будем ближе к английским берегам.

– Герр командир, – начал осторожно Мюллер. – Ещё я пробежался по частотам, чтобы послушать, что происходит в мире…

– Не слушай, – оборвал его Зимон. – Весь наш мир теперь здесь. От кормы до носа, и ни метра больше.

Он встал, достал из-под подушки мятую командирскую фуражку, встряхнул её и надел, натянув козырёк по самые глаза, затем пошёл в центральный пост. В красном тусклом освещении чёрные, отбрасывающие множество теней, с трудом различимые силуэты казались не человеческими фигурами, а едва вместившимися в тесный отсек спрутами с десятками лениво колышущихся конечностей. Вжимая головы, спруты тихо перешёптывались, толкали друг друга щупальцами и бросали осторожные взгляды на командира. Рядом с матросами-рулевыми, на крохотном диванчике без спинки, уронив голову на грудь, спал Адэхи. Зимон осторожно его подвинул, отвоевав крохотный уголок, и присел рядом. Натянув ещё глубже фуражку и сложив на груди руки, он тоже погрузился в сон. Экипаж ему не поверил, и, решив, что командир лишь делает вид, что спит, но на самом деле слушает каждое слово, теперь и вовсе замолчал. Спокойствие нарушало лишь размеренное жужжание приборов да тихие шаркающие шаги. Первый вахтенный офицер обер-лейтенант Гоц Бауэр поднял голову, взглянул на хронометр с циферблатом, разбитым на двадцать четыре часа, и потянулся к бортовому журналу. Вахта подходила к концу, Бауэр привычно записал время, курс хода, скорость и неожиданно уставился на прошнурованные листы, будто впервые их увидел – а кому это теперь нужно, чёрт побери?! Кто всё это будет читать? В сердцах он швырнул журнал на штурманский стол, затем оглянулся на командира. «Пожалуй, этот будет, – скрипнул он зубами. – Упёртый сухарь, помешанный на порядке и мифическом долге!» Бауэр остался на лодке, мечтая, что теперь-то они избавятся от этой обязательной писанины, скупых, но жёстких приказов, прилетающих из главного штаба, станут свободными, предоставленными самим себе, эдакими флибустьерами нового мира. Но всё оказалось не так. Капитан-лейтенант Зимон и не думал что-то менять. Он хотел продолжать войну и теперь вёл их на верную гибель, словно упрямый баран, перегородивший автомагистраль и готовый бодаться с грузовиком, потому что так ему велит бараний долг. Бауэр бросил на командира взгляд, полный тоски и злости, и, снова скрипнув зубами, потянулся к журналу, чтобы закончить доклад. Вскоре пришла смена. Увидев в посту командира, новая вахта удивлённо жестикулируя, спрашивала – спит или притворяется? В ответ им лишь пожимали плечами. И лишь когда из-под фуражки донёсся безмятежный храп, экипаж расслабился. Машинально бросая взгляды на неподвижные стрелки приборов, вахтенные затянули обычные ностальгические басни о французских борделях. Если тема ненадолго менялась и касалась приключений в отпуске, то лишь для того, чтобы сравнить немок с француженками. Заступивший старшим на вахту Мацуда такую болтовню не пресекал. Он слушал вполуха, вспоминая разговоры японских матросов. «До чего же мы разные, – не прекращал он утверждаться в своей правоте. – Как такие нации вообще могут вести войны, не говоря уж о победах?» Закрыв глаза, Тадао уже был далеко – мысли привычно улетели в Японию, а затем как-то сами собой соскользнули на кодекс самурая. В кодексе прописан твёрдый закон – если сомневаешься, если ты в раздумьях, то вспомни заповеди бусидо, размышляй о священных правилах. А главное из них гласит: путь самурая – стремление к смерти. Но ведь эти юнцы горят желанием жить? Хотят продолжать войну, и при этом мечтают вернуться в бордели? Всё их пустословие вращается не вокруг традиций воинской доблести, а на воспоминаниях о пьянках и разврате! Мацуда возмущённо потянулся к несуществующему мечу, но тяжёлые мысли прервал скрипнувший люк, и в отсек заглянул радист. Не разгибаясь, Мюллер отыскал взглядом командира, подкрался к нему и осторожно встряхнул за плечо.

– Акустик взял их гидрофоном, – шепнул он на ухо.

– Что?! – встрепенулся Зимон.

– Герр командир, Штарк взял американцев гидрофоном. Шумы пока слабые, но он уверен, что это янки.

– Так чего ты шепчешь, как мышь под камбузом! Экипажу тревога!

Оттолкнув радиста, Зимон нырнул в люк и, заглянув в пост акустика, нетерпеливо спросил:

– Где они?

Штарк прижал палец к губам и, не открывая глаз, продолжал вращать штурвал гидроакустической антенны. Тогда Зимон перевернул один из наушников и сам прижался к нему ухом.

– Визжат как поросята, – он тоже закрыл глаза, полностью обратившись в слух. – Точно эсминцы. Но где крейсер? Я его не слышу.

– Он там.

– Идут к нам?

– Нет. Пеленг непостоянный. Плавно меняется слева направо.

– Что? – Зимон дёрнулся, едва не ударившись головой о низкий свод. – Как непостоянный? Они проходят мимо?

Внезапно его осенило. Он бросился назад в центральный пост и, навалившись на штурманский стол, разгладил закрытую прозрачной плёнкой карту.

– Хартманн, где мы?!

– Двадцать миль северо-западней Холланстауна, – ткнул карандашом штурман.

– Срочное всплытие! Курс на север! Адэхи, самый полный! Выжимай из машин всё, что можешь!

– Всплывать? – переспросил изумлённый Бауэр.

– Ты оглох?! Мне повторить?! – крикнул на него Зимон. – Срочно наверх, может, ещё успеем!

Адэхи с рулевыми уже делали своё дело и, задрав нос, лодка нетерпеливо рвалась на поверхность, как сорвавшийся с цепи буй. Палуба накренилась, и штурман едва успел поймать поехавший со стола секстант. Линейки с карандашами он подхватить не успел, и они посыпались под ноги Зимону. Не глядя переступив через них, Зимон уже стоял у трапа, нервно барабаня по ступеням кулаком.