Правило Диксона (ЛП) - Кеннеди Эль - Страница 112

— Я не хотел, чтобы ты волновался.

— Как я могу не волноваться? Посмотри на себя! — Я кричу, прежде чем сделать вдох. Моё сердце колотится как бешеное.

— Сядь рядом.

— Нет.

— Шейн.

Беспомощность, застрявшая у меня в горле, душит. Я в секунде от того, чтобы рухнуть на пол в слезах. Я не знаю, что делать, но я не могу просто смириться с этим. Как только я приму это, это станет правдой.

Но он умоляет меня взглядом. Теми самыми знакомыми карими глазами. Не говоря ни слова, я подхожу к креслу и опускаюсь в него. Моё тело кажется слабым. Я вдыхаю запах антисептика и борюсь с желанием вырвать.

— Я не хотел рассказывать вам с сестрой, потому что тогда вы провели бы оставшееся время в грусти, волнении и унынии. Это не то, как я хотел, чтобы вы меня запомнили. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вас здесь вообще не было.

— О, спасибо.

— Это не то, что я имею в виду. Я имею в виду… я хотел бы, чтобы это произошло, когда я спал или что-то в этом роде. Быстро. Без предупреждения. Чтобы мне не приходилось лежать здесь, пока вы наблюдаете, как я умираю. — Он отворачивает лицо, и я вижу, как скручиваются его губы. Гнев. Когда он снова поворачивается, на его лице — смирение. — Я хотел избавить вас от боли.

— Но ты не можешь. Ты не можешь защитить нас от этого.

— Я защищал тебя всю твою жизнь. Это то, что я делаю. Я твой отец. Я стараюсь, чтобы плохое до тебя не дошло.

Нож боли пронзает моё сердце. Плохое нас настигло. Мой отец лежит там с впалыми глазами и трубками в руках. Неоперабельный и неизлечимый.

Неисправимый.

Мертвый.

Боль на мгновение омрачает его лицо, и я смотрю, как он дышит сквозь неё. Я не могу представить, что происходит в его теле прямо сейчас, как раковые клетки разрушают его изнутри. И я снова злюсь. Потому что он сражался в этой доблестной битве. Он сражался в одиночку и не попросил меня сражаться рядом с ним.

— Эти последние шесть месяцев были такими хорошими, — говорит он мне. — Я увидел, как ты выиграл Frozen Four весной. Я увидел, как ты влюбился в хорошую женщину. Я увидел, как ты был счастлив. Это действительно всё, что мне нужно.

— Если бы ты сказал мне...

— Тогда что? — Перебивает он. — Это была бы просто более длинная смертная казнь для нас обоих. Ты испытывал бы шесть месяцев агонии вместо тех нескольких дней, через которые тебе придётся пройти сейчас, пока этот яд наконец не отнимет меня у тебя.

Я почти задыхаюсь от кома в горле.

— Я ничего не сказал тебе и Мэрианнн, потому что хотел, чтобы она наслаждалась своими научными лагерями и школой. Я хотел, чтобы ты наслаждался хоккеем. Я не хотел, чтобы вы волновались. И я не хочу, чтобы ты винил свою мать или злился на неё после того, как меня не станет, потому что...

— Прекрати говорить так, — шиплю я. — Прекрати это.

Я больше не могу видеть. Слёзы застилают глаза.

— Нет, я должен это сказать. И ты должен это услышать. Я знаю, что тебе было легко до сих пор в жизни. Мы с мамой этого хотели для тебя. Мы старались сделать всё, чтобы ты мог следовать своим мечтам. Позволили тебе заниматься хоккеем, чтобы тебе не нужно было беспокоиться о съёме жилья или расходах, или о чём-либо. Тебе по-прежнему не придётся беспокоиться о деньгах, но теперь ты будешь бороться, потому что меня не станет, и твоя мама и сестра будут нуждаться в тебе.

— Прекрати, — бормочу я.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что ты всегда будешь заботиться о них и всегда будешь рядом, особенно для Мэрианнн.

Я не могу дышать.

— Можем ли мы, пожалуйста, перестать говорить так, как будто ты собираешься умереть прямо в эту секунду? Ты не умираешь прямо сейчас. Просто дай мне это осознать.

— Нет. Сейчас самое время мне это сказать. — Он слабо поднимает руку. —Прежде чем этот морфин превратит мой мозг в кашу. Сейчас я могу ясно мыслить, и я вижу тебя ясно, и хочу, чтобы ты знал, что я не мог бы быть более гордым за того человека, которым ты стал. Ты для меня всё. Ты и твоя сестра.

Его голос начинает дрожать, и слёзы текут по моим щекам.

— Пожалуйста, перестань это говорить, — умоляю я.

— Нет, ты должен это услышать. Ты должен услышать, как сильно я тебя люблю. Ты должен услышать, как я горжусь тобой. Ты должен услышать, как мне грустно, что я не смогу быть там на твоём первом сезоне новичка, сидеть в центре льда на твоей первой игре за Блэкхокс.

С меня хватит. Всё. Я ложусь на его кровать, прижимая лицо к его руке, не в силах сдерживать слёзы. Я начинаю сильнее дрожать, когда чувствую, как его рука нежно гладит мои волосы и шею.

— Всё в порядке. Всё хорошо, сын.

— Нет, не всё хорошо, — бормочу я сквозь боль. — Как ты мог это скрыть от нас?

Но теперь я это понимаю. Понимаю. Как бы я ни был зол, думаю, я поступил бы точно так же на его месте. Я не хотел бы, чтобы люди жалели меня шесть месяцев, волновались и суетились. Внезапно я вспоминаю, как мама не хотела, чтобы он шёл на прогулку после ужина в День благодарения, утверждая, что было слишком много активности. Я думал, она беспокоилась о Мэрианнн. Теперь я понимаю, что она говорила о папе. Она хотела, чтобы он поберёг себя.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Моё сердце бьётся в кончиках пальцев, и это больше адреналина, чем мне нужно сейчас. Когда моё дыхание достаточно замедляется, чтобы я мог открыть глаза, груз на моих плечах становится тяжелее, чем когда-либо.

Я медленно поднимаю голову, вытирая слёзы рукавом своей толстовки. — Ты не можешь уйти, — говорю я. Потому что просто нет альтернативы. — Ты не можешь уйти.

— Мне придётся, сынок. Но я обещаю тебе, что всё будет хорошо.

— Нет, не будет. — Глаза горят.

— Будет, потому что ты самый сильный человек, которого я знаю. Я любил тебя с того момента, как ты открыл глаза. Медсестра передала мне твоё крошечное, слизистое тельце...

Я захлёбываюсь от смеха.

— И ты посмотрел на меня с таким понимающим взглядом. Твоя мама говорит, что я воображал это, что ты не мог бы узнать меня. Она говорит, что новорожденные даже не могут сосредоточить взгляд сразу после рождения, но я знал, что ты видел меня. И в тот день ты стал моим лучшим другом.

Мне приходится подавлять крик боли, который хочет вырваться.

— Ты тоже мой лучший друг, — говорю я тихо. — И ты лучший отец, о котором можно только мечтать. Ты затмеваешь всех других пап. Они должны стыдиться.