Горгулья из главного управления (ЛП) - Приор Кейт - Страница 8

Я встаю, подумав, чтобы выйти наружу и охладиться, и мой каблук зацепляется за чертову перекладину барного стула. Однако, прежде чем я падаю лицом вперед, когтистая трехпалая рука хватает меня. Его хватка сильнее моей, и, вероятно, ему требуется вполовину меньше усилий, чтобы поставить меня на ноги и удержать на месте.

Все происходит слишком быстро, и когда он поднимает меня, и я всем телом падаю ему на грудь, к счастью, моя свободная рука ловит меня, прежде чем я разбиваю нос о его грудину. Мои пальцы неэлегантно сжимаются вокруг шва его нагрудного кармана, как будто это ручка.

— Полегче, — шепчет горгулья слишком тихо, чтобы звучать иначе, как приглашение, его хвост виляет за спиной. В остальном он такой же собранный, такой же спокойный в своем идеально отглаженном костюме, но его хвост выдает намек на его мысли. Думаю, я могла бы наблюдать за ним весь день.

Он поднимает бровь — гребень, который находится там, где обычно находятся брови, с каменной чешуей на нем.

Он наклоняется ближе, и я слишком резко вдыхаю. Его запах затуманивает мой разум. Я хочу погладить ладонями лацканы его костюма, почувствовать ширину его плеч. Я так сильно этого хочу, что закрываю глаза и просто позволяю себе это сделать. Я не собираюсь думать ни о каких причинах, по которым мне не следует этого делать.

Ослабляя хватку на его рубашке и оставляя после себя кратер морщин, моя рука обвивается вокруг его галстука. Мне не хватает смелости дотянуться до его рогов, хотя я полагаю, что это было бы лучшим рычагом воздействия.

Сначала я чувствую запах удивления в его дыхании, быстро захлестываемый желанием, потребностью, прикосновением, вожделением. Чувства настолько первобытные, что их легко упустить, но сейчас их тонкий аромат пересиливает.

Его рот твердый, не такой мягкий и податливый, как в других поцелуях, которые у меня были. Мой первый инстинкт — поймать его губу зубами и провести ими по ней, сильно посасывая, а затем провести языком по его зубам, острые и тупые грани дразнят тем, как они могут ощущаться на моей коже.

Его большие руки обнимают меня за спину, осторожно удерживая. Я чувствую, как он наклоняется, чтобы быть удобнее для моего роста.

Но я не хочу управляемого поцелуя.

Я протягиваю руку, чтобы схватить прядь волос у него на затылке, но нащупываю один из его рогов, за который можно ухватиться. Его голова откидывается назад ровно настолько, чтобы еще больше приоткрыть его рот для моего. Я подтягиваюсь ближе, обхватываю ногой — то ли его бедра, то ли выше, я не совсем уверена. Где-то посередине.

Должно быть, он не был готов к тому, что я наброшусь на него, но его руки скользят вниз, обхватывают мою задницу и поднимают меня над землей. Он продолжает целовать меня; каждое его слишком осторожное прикосновение все сильнее затягивает меня внутрь. Ноты его эмоций смешиваются, как чашка хорошего кофе, вызывая цветочные, землистые, ореховые ароматы, которые сохраняются, чтобы вызвать смутные воспоминания — дождливые дни, дыхание тумана на оконном стекле, сон в свежем постельном белье. Ностальгия по дому, который существует только в воспоминаниях, по гнезду. Его острые зубы касаются моих губ, его язык скользит короткими прикосновениями, как теплый бальзам для каждого пронзительного ощущения.

Я отступаю, чтобы перевести дух, оглядывая бар. К настоящему времени он почти опустел, и я не вижу никого из коллег. По крайней мере, никого из них я не узнаю. Мои ноги снова неуверенно ступают на землю. Я не уверена, видел ли нас кто-нибудь, но беспокойство на несколько градусов охлаждает мое либидо.

Я оглядываю его с ног до головы, совершенно неочевидно, что я целовала его только что минуту или около того. Я моргаю немного слишком медленно, когда решаю, хм, может, он мне действительно нравится.

Я искренне подумываю о том, чтобы пригласить его в свой номер на ночь, и я думаю, что та же мысль приходит ему в голову. Я чувствую, как возбуждение проходит по моему телу, подталкивая к необходимости потянуться, выпрямиться, понравиться ему. Я не сдерживаюсь от этого ощущения, позволяя своим костям, мышцам и коже растягиваться так, как мне кажется правильным.

Затем выражение похоти в его глазах исчезает.

— Ты не та, кем кажешься.

Игла паники пронзает мой затылок.

— Что ты имеешь в виду?

Он наклоняет голову, и я вижу, как раздуваются его ноздри, когда он делает глубокий вдох и бросает на меня любопытный взгляд.

— Не совсем… человек.

5

Я выпутываюсь из этой ситуации не так изящно, как хотелось бы. Я быстро улыбаюсь ему, тут же поворачиваюсь и врезаюсь в Деанну, проливая ее напиток себе на штаны. Конечно, затем ее потребность быть самым милым человеком в комнате берет верх; она суетливо тащит меня в туалет и начинает предлагать мне достать пару штанов из ее чемодана.

— Знаешь что, я просто вернусь в свою комнату, чтобы застирать их, я просто замочу их и переоденусь в пижаму, — говорю я ей, и после нескольких часов перекрикивания музыки мой голос звучит слишком громко, отражаясь от кафельных стен ванной.

Деанна смотрит на меня с тревогой и горем. Можно подумать, я только что сказала ей, что ее ребенок на самом деле не такой уж и милый.

— Ты не пойдешь с нами в бар?

Я пристально смотрю на нее.

— Я пришла в бар. Мы уже в баре.

О возвращении не может быть и речи. Даже если я просижу в углу остаток ночи и продолжу просить Дэна из бухгалтерии рассказать мне о его домашнем неприкасаемом слизняке, чтобы никто другой не смог вставить ни слова, у меня не хватит сил.

— Нет, нет, милая, не в бар отеля. Есть еще один, дальше по улице, он открывается намного позже. Мы все собирались пойти туда, — воркует она.

Черт возьми. Это еще не все? Я так сильно не веселилась даже в колледже. Почему мои коллеги такие? Неприятное чувство предвещает, что мне снова придется отбиваться от джинсов, которые она мне навязывает.

— О. Не думаю, что я смогу…

— Давай, — говорит она, а затем шевелит пальцами, как будто руководит оркестром. — Прислушайся к песне сирен дешевых коктейлей.

Я слишком ошеломлена, чтобы чтобы испытывать стыд за нее.

Я смотрю на нее слишком долго, а затем неубедительно хватаюсь за голову.

— Ооо. Ты знаешь. Кажется, меня действительно начинает подташнивать. Будь добра, посмотри, есть ли в магазине отеля какие-нибудь обезболивающие? Я верну тебе деньги.

Для нее возможность проявить героизм перекрывает любые дальнейшие приставания по поводу второго бара. Она заметно оживляется от возможности направить в нужное русло свою внутреннюю медсестру. Я чувствую исходящий от нее энтузиазм и нужду. Ужасающий.

— О, конечно, малышка, — воркует она, сопровождая меня из ванной.

— Спасибо, э-э, мамочка, — отвечаю я, и я все еще слишком потрясена, чтобы по-настоящему заботиться о том, как ужасно это прозвучало из моих уст.

Мы расстаемся в конце коридора, она бежит трусцой к магазину в вестибюле отеля с заданием, а я тащусь к лифтам.

Я не знаю, как я собираюсь пережить следующие несколько дней этой поездки, пытаясь избежать встречи с этим горгульей. Это взаимодействие выбило меня из колеи во многих отношениях. То, как он флиртовал со мной, этот поцелуй; все это заставило мое тело трепетать от желания попробовать что-то еще.

Но никто никогда не замечал, что я не человек.

Иногда люди могут увидеть. Но обычно нет. Я не говорю людям, что я сирена — почти никогда.

Слишком много людей воспринимают это как приглашение пересечь границы, на что обычно они бы не решились. Рассказывать людям — значит подвергаться преследованиям, и если я призываю их изменить свое поведение, на это отмахиваются, потому что мое существование «требует этого». Это все равно что предполагать, что каждая нежить, с которой вы сталкиваетесь, хочет съесть ваши мозги. Они либо ожидают, что я всегда готова потрахаться по-быстрому, даже если это не относится к нашим отношениям, либо что меня должен интересовать секс втроем.